Центурион
Шрифт:
— О какой правде идет речь? — задал вопрос Семпроний.
— А вот о какой, — ответил Макрон. — Дело в том, что Лонгин спит и видит себя в пурпурной тоге императора. Отсюда и все его амбиции.
Семпроний перевел взгляд на Катона.
— Это… правда?
Тот сердито покосился на друга, после чего глубоко вздохнул и, набравшись решимости, приступил к объяснению:
— Мы так полагаем. Хотя достаточных свидетельств тому у нас нет. Ему удается хорошо скрадывать следы. Похоже, суть вот в чем. Ему нужна победа, чтобы создать себе достойную репутацию и показать, какой он верный и истовый слуга Рима и
Семпроний, прежде чем что-то сказать, вдумчиво оглядел их обоих.
— Если это так, избавление от вас встанет ему дорого.
— Желать нам смерти у него есть веские причины.
— То есть вы не просто строевые офицеры. Я верно вас понимаю?
Катон вместо ответа строго взглянул на Макрона, который, сердито пожав плечами, уставился в окно.
С минуту висела неловкая тишина, которую Семпроний, кашлянув, сам же и прервал:
— Смею вас заверить, что я и сам преданный слуга императора Клавдия. И мне можно доверять. Однако разговор у нас сейчас не только об этом. Мне досконально известно, Катон, что у тебя с моей дочерью сложились отношения, которые поверхностными назвать никак нельзя. Юлия мне обо всем рассказала. Обо всем. Ты понимаешь, о чем я? Из чего, по моему разумению, следует, что ты желаешь сделать ее своей женой. Верно?
Ум Катона заметался, пытаясь вписаться в нежданный поворот, который стал принимать этот разговор. Его, Катона, искреннее чувство к Юлии вступало в противоречие с необходимостью удерживать в тайне подлинную цель их с Макроном пребывания в восточных владениях империи. Семпроний, вероятно, почувствовав эту двойственность, продолжал:
— Как и Лонгина, меня сложно назвать глупцом, Катон. За всем тем, о чем ты сказал, чувствуется рука Нарцисса. Я отец Юлии. Прежде чем давать согласие на ваш брак, мне необходимо знать, что она будет в безопасности. Что, связав свою жизнь с тобой, она тем самым не окажется под угрозой. Я хорошо сознаю все перипетии и риски солдатской службы. Но даже они блекнут перед рисками, в которых оказывается человек, находясь в услужении у Нарцисса. Я добиваюсь лишь того, чтобы ты был со мною откровенен. Скажи мне, ты имперский агент?
Катон почувствовал себя в западне. Вот уж действительно, так просто и не выкрутишься. И никакой шутливый или поверхностный ответ не поможет скрыть правду. Кроме того, Семпроний, очевидно, уже и сам догадывался о многом — чуть ли не обо всем — из того, что сейчас сказал ему Катон. Так, он уже знал, что два эти офицера служат у имперского секретаря.
— На восток нас послал Нарцисс, для сбора сведений о Лонгине, — нехотя сознался Катон.
С той самой поры, как они с Макроном волей-неволей взялись выполнять поручения Нарцисса, переделок на их долю выпало столько, что из рядов Второго легиона мало кто может с ними в этом потягаться. Катону более всего хотелось возвратиться к обычной воинской службе, свободной от тайных заговоров и политических распрей, составляющих, казалось, саму сущность имперского секретаря. С глубоким вдохом Катон продолжил:
— Нарцисс заподозрил,
Семпроний с печальной улыбкой сказал:
— Вы не первые и не единственные, с кем такое произошло. Так уж он, этот Нарцисс, действует. Кого-то он вербует напрямую. Кого-то берет подкупом. Иные вынуждены работать на него из-за угроз. Людей вроде вас просто медленно засасывает в трясину его заговоров и интриг. А потому мой вам совет: если уцелеете в этом предстоящем походе, держитесь от него как можно дальше. Какие бы награды он вам ни сулил, возвращайтесь к своему солдатскому бытью, и дело с концом.
— Вот был бы денек, — угрюмо вздохнул Макрон.
— Да, ничего отрадней не могу себе и представить, — в тон ему сказал Катон. Подавшись вперед, он скрестил на столешнице руки. — А… Юлия?
— Что Юлия?
— Вы мне даете позволение на ней жениться?
Семпроний оглядел молодого офицера:
— Нет. Во всяком случае, пока.
Ответ саданул как молотом, грозя поглотить волной горечи и отчаяния.
— Но почему?
— Ты же сам сейчас признал, что в ближайшие дни тебя ждет большая опасность. Тем не менее если ты останешься жив и вернешься в Пальмиру целым и невредимым, если сумеешь благополучно завершить свои дела здесь, на востоке империи, то тогда свое согласие я дам. Но не ранее.
Катон ощутил прилив облегчения, хотя очень уж он был нагружен перечнем препятствий, которые предстояло одолеть. И Катон с мрачной торжественностью произнес:
— Я буду жить.
Дверь открылась, и в комнату вошла Юлия с простым деревянным подносом, на котором умещались небольшая закупоренная амфора и четыре серебряные чары.
— Как! — в горестной растерянности воскликнул Семпроний при виде амфоры. — Это все, что осталось от моего фалернского?
— Ты же сказал принести только доброе.
— А-а, точно… Ну что, давайте сдвинем чаши.
Семпроний потянулся к амфоре, вынул затычку. В комнате повеяло терпко-фруктовым ароматом вина. Макрону и Катону досталось по полной чаре, Семпронию с Юлией — поменьше, после чего затычка, скрипнув, вошла обратно в горловину амфоры. В эту секунду в отдалении послышался медный рев буцины.
— О! Сбор трубят, — зашевелился Макрон, виновато поглядев на посланника с дочкой. — Пить лучше быстро, — повернулся он к Катону, — а то нам идти надо.
— Подождите, — сказал Семпроний. Поглядев на Юлию, он поднял свою чару и неспешно сказал: — Мы всегда будем вам обоим благодарны за то, что и как вы делали в Пальмире. Сомневаюсь, что во всей римской армии найдутся хотя бы двое более благородных воинов, чем вы. Вы нужны Риму. Вот за это я и поднимаю свой кубок. Возвращайтесь живыми.
— За это можно! — рассмеялся Макрон. — С превеликим удовольствием!
Он поднял чару и, единым глотком опрокинув ее содержимое себе в глотку, с резким стуком поставил ее обратно на столешницу.