Центавры
Шрифт:
Сигнал к возвращению уже дан. Племя снова пускается в путь, достигает реки, добирается до берега и медленным шагом направляется под защиту скал. Дождь перестал. Им весело. Благодаря действию какого-то тайного могущества, убийца Садионкса спасся. Но зато другие поплатились за него. Народ-царь показал свою силу. Никто не получил серьезных ран.
Вдруг внезапно среди бегущих облаков появляется диск луны. Под его блестящими лучами белый берег сверкает и море искрится. Звучный голос Хурико затягивает победную песнь, остальные подхватывают ее хором. Половина ночи уже проходит, когда они достигают красных скал. Центавры нащупывают свои подстилки, толкая друг друга, обмениваются колкостями, но они слишком утомлены для того, чтобы заводить ссоры. Скоро в гроте слышится только их мерное дыхание.
На
Никогда он не поднимет на нее своих светлых глаз, и она не сможет следить за ним в продолжение долгих часов, притаившись в чаще. Грудь центаврихи порывисто поднимается. Незнакомое страдание сжимает ей горло. Голова ее склоняется на грудь. Вдруг, на белое плечо девушки опускается чья-то рука. Засыпая, Клеворак вдруг увидел на берегу свою дочь. Тронутый, он приблизился к ней. От его ласки Кадильда вздрагивает и оборачивается. При виде ее лица, освещенного луной, пораженный вождь отодвигается. По щекам Кадильды струятся блестящие капли, они похожи на те, которые текут из глаз раненого оленя и человека, но они никогда еще не появлялись на глазах центавров. При виде плачущей дочери старик стоит, лишенный голоса, испуганный этим чудом, с сердцем, полным нерешительности.
Вдруг его охватывает негодование. Неужели собственная кровь станет унижать его? Подняв кулак, он делает шаг вперед. Кадильда склоняет голову, и вождь чувствует, как на его плечо скатывается теплая капля. Его рука тихо опускается на голову девушки. Огромное волнение кипит в его груди. Он колеблется… Но напрасно он ищет слова, которых не знает, и которые он хотел бы сказать. Медленным жестом он привлекает к себе белокурую головку… Так они долго стоят неподвижно среди влажной ночи.
ЧАСТЬ III
Уже несколько раз три племени видели, как роскошь осени сменилась скучными дождями. В обнаженных лесах холодные ветры зимы крутят засохшие листья. Все живое прячется в чаще, все еще зеленой, или в лесах, где дубы, сосны, оливки, апельсины долго сохраняют свою листву; центавры, уныло бродящие под обнаженными дубами, ольхами и каштанами, в течение долгих недель слышат только крики волков да кабанов. Но скоро воздух снова потеплеет. Ветер веселит животных и покрытые пестрыми цветами лужайки, оживляет ветви деревьев. Еще редкие лучи солнца помогают расцвету весны. Лес снова одевается в свои обновленные зеленые одежды, птички, весело щебеча, строят свои гнезда. На коврах, покрытых новой травой, фавны возобновляют свои танцы.
При приближении летнего солнцестояния, когда прелестные цветы сменяются поспевающими плодами и ягодами, повелители чувствуют, что кровь в их жилах зажигается священным огнем размножения и бока их дрожат от желаний, и сверкающие глаза самцов прикованы к округленным формам самок, вздрагивающих под их взглядами. Когда орда народа с шестью членами возвращается с полей рэки, то их парочки часто сворачивают в сторону от обычной дороги. С нервным хохотом самки бросаются в чащу Самцы не отстают от них. Они долго гоняются друг за другом то убегая, то постепенно приближаясь, пока, наконец, пойманные, запыхавшиеся самки отдаются самцам… Потом, когда спускается ночь, оба ищут убежища в гротах, приветствуемые благосклонными взглядами стариков.
Но в этом году Крепс и Хурико, следуя за своими братьями, с неудовольствием качают головами. Вспоминая о прежних временах, они печалятся о том, что старинный пыл расы значительно охладел. Когда-то в это время парочки дюжинами уходили в чащу, ища там приюта для своей любви. Каждый самец
Теперь же все делается иначе: когда капризные центаврихи возбуждают желания самцов, то они не знают, как их победить. Вместо того, чтобы взять их силой, они напрасно тратят слова, умоляют, печалятся, ждут и забывают. Прежде самки отказывали только из притворства или по робости, теперь же они очень часто бывают искренни: они упорно не выходят из средины орды и относятся презрительно к жгучим словам своих братьев. Крепс и Хурико снова качают головами, между тем как их взоры обращаются на толпу центаврих, которые толпятся около Кадильды. Там их дюжина и притом самых красивых. Но напрасно Хайдар, Харк и Каплам, самые сильные из самцов, атакуют их улыбками, страстными речами и многообещающими жестами. При одном взгляде на них, старое сердце Хурико трепещет. Но молодые дурочки даже не хотят их слушать. Тогда Крепс выражает свое мнение: во всем виновата Кадильда. Так, она первая уже несколько лет отказывается от любви. Еще не слыхано, чтобы центавриха в ее годы, такой редкой красоты, оставалась так долго невинной. Каждое лето она отказывает прекрасному Хайдару. Униженный этим поражением, он пренебрегает другими и все худеет. Остальные следуют ее примеру. Но вот невероятная вещь: уже два сезона, как ни одна из центаврих не рожает А между тем, после смерти Папакаля хищники уже несколько раз пожирали тела центавров, последнее было тело Питтины, в одно зимнее утро ее нашли мертвой. Тогда Хурико заявила: «Если самки не будут производить потомство и каждый год кто-нибудь из народа будет умирать, то сила центавров падет».
Справедливость этого замечания поражает Крепса, но, взглянув на толпу центавров, он успокаивается. Старуха недовольна. Если самки будут еще упорствовать в своем безумии, то народ, наверное, будет уменьшаться. Нужно, чтобы Клеворак издал распоряжение. Кадильда
его дочь. Он имеет двойное право ей приказать. Он должен заставить ее отдаться Хайдару. Другие сделают так же, как она, тогда как теперь беременна только одна Мимит. В будущем году несколько маленьких центавров явятся на свет. Но вот уже видны красные утесы. Яростный взор старухи пробегает по рядам самцов и самок. Сегодня они все тут. От отвращения Хурико надувает щеки и плюется. Клеворак приближается к ней. Годы пощадили его торс. Только волосы поседели еще более и борода еще ниже спускается на мускулистую грудь.
– Старая Хурико, почему ты сердишься? – спросил он.
Разгневанным жестом старуха указывает на центавров, рассыпавшихся по лужайке. Молодые самки уселись все вместе в отдалении, другие лениво валяются на песке. Самые горячие самцы состязаются в борьбе и прыгании. Все позабыли о своем назначении во время солнцестояния.
– Клеворак, – сказала старуха, – я печалюсь о том, что молодые разлюбили любовные ласки.
Лицо вождя хмурится, и он машинально скребет свои бока. Хурико дает волю своим жалобам: она говорит о суровой сдержанности самок, о мягкости самцов и о том, что смутно угрожает их племени. Так как вождь не отвечает ей ни слова, то она визжит, тряся своей костлявой головой: