Цена "Суассона"
Шрифт:
Письмо Джин обрывалось на полуслове. Очевидно, она услыхала что-то подозрительное и, подсунув исписанные листки под зеркало, стоявшее на столе, пошла посмотреть, в чем дело. Что случилось после этого я уже знал: ей пришлось от кого-то убегать.
Джин не успела написать, каким образом она поняла, что я был тем человеком, о котором ей рассказывала Вероника. Но я мог догадаться, как это произошло. Очевидно, ее подруга говорила, что меня тогда звали Джеком Боггартом, а потом она случайно услыхала это имя у Адамса или от кого-то из людей Скала.
Я еще раз перечитал последние строчки оставшегося
"Сегодня ночью я украла у нее кусочек тебя, но, думаю, она не будет на меня в большой обиде. Скорее всего, мы с ней больше никогда не увидимся, но…"
Дальше была какая-то непонятная закорючка. Вероятно, Джин случайно задела ручкой бумагу, когда прислушивалась к встревожившему ее звуку.
Я позвонил в «Ассунту», но мисс Макгроу почему-то не было на месте, и я не мог узнать, приходила ли к ней Дженнифер — оставалась еще у меня такая слабая надежда. Ехать в офис мне уже не хотелось. Лучше было подождать здесь до вечера. Может быть, вернется или позвонит Джин, может, снова пожалует ко мне в гости таинственный незнакомец, попортивший входную дверь коттеджа… Я был бы рад любому событию — после того, что я узнал, мне необходимо было отвлечься от воцарившегося в душе смятения и хаоса, пока все как-то не уляжется, пока я не смогу спокойно сесть и подумать, что делать дальше.
Гриша появился в начале девятого. Он в то утро не заходил в «Ассунту», а занимался уточнением некоторых обстоятельств, связанных с вербовкой русских "массажисток", — местное отделение Интерпола обнаружило, что недавно арестованные торговцы наркотиками, о которых я уже упоминал, знакомы с организаторами конкурсов претенденток во Владивостоке. Я показал ему письмо Дженнифер.
Как и следовало ожидать, оно не произвело на него того ошеломляющего действия, какое испытал я.
— Значит, твоя хохлушка чуть было не оказалась жертвой взрыва? Обычное дело, при мафиозных разборках часто гибнут ни в чем не повинные люди. Как говорил Иосиф Виссарионович, "лес рубят — щепки летят".
Не помню, где и когда употребил Сталин эту поговорку и говорил ли он так вообще когда-нибудь, но ее часто упоминали, связывая с циничным оправданием «издержек» строительства социализма. Вообще выступления и сочинения наших «вождей» давали массу расхожих цитат и афоризмов. Гриша широко пользовался ими для расцвечивания своей речи, в его интерпретации они иногда звучали удивительно смешно.
Зато мой друг очень заинтересовался той частью письма, где Дженнифер писала о «пещерах», в которых люди Грегора и Скала оборудовали что-то вроде тайного интерната для привезенных из стран бывшего Союза детей.
— Как ты думаешь, зачем им этот цыплячий загон? Столько хлопот… Должны же они как-то окупаться!
Я объяснил ему, насколько сумел, основные принципы оптовой торговли живым товаром, изложенные мне в краткой лекции мистером Скалом. Между прочим, он говорил, что донорское сердце, даже в охлажденном до четырех-шести градусов виде, можно хранить не дольше четырех часов после изъятия, потом из-за отсутствия свежего кислорода оно «угасает» и теряет способность биться. Правда, в последнее время испанские медики как будто научились продлевать срок хранения, подпитывая сердце кровью того человека,
— Понятно. А так «материал» сохраняется более свежим, чем в любом холодильнике, и сколько угодно долго. Вот гады! Устроили прямо-таки склад "живых консервов"!
Как только Гриша произнес эти слова, в мозгу у меня сработал какой-то клапан, и я понял, к чему Череп-Скал в разговоре со мной во время экскурсии по подземному хранилищу донорских органов приплел натуралиста и знатока жизни насекомых Фабра.
— Ты нашел нужное слово. Именно, "живые консервы". Знаешь, так поступают осы-наездники и сколии. Они откладывают личинки в тело живых гусениц или пауков, обеспечивая свое будущее потомство свежим кормом до самого момента вылупления. И обитают эти "живые консервы" в земляных норках, маленьких пещерах… Очень похоже. Скал, как многие другие выдающиеся мыслители, учился у природы.
— Твой мистер Скал не изобрел ничего нового. Гитлеровцы тоже практиковал такое, брали кровь у пленных, у детей в приютах, оставшихся на оккупированной территории.
— Если ты думаешь, что я буду отстаивать его приоритет, то глубоко ошибаешься. Моя цель — сделать так, чтобы он закончил свой жизненный путь там же, где и его идейные предшественники. И как можно быстрее.
— Разве в Австралии еще существует виселица?
— Ей-богу, не знаю. Но это уже детали.
— Думаю, виселицы для него мало.
Было очевидно, что судьба маленьких пациентов моей подруги очень взволновала Гришу. Только сейчас мое сознание, оглушенное и потерявшее способность чувствовать боль, начало нормально реагировать после шока, причиненного письмом Дженнифер. Я представил себе оборудованный в мрачных подземельях детский концлагерь, истощенных маленьких узников, увидел, как подобно привидению в белом халате бродит между ними Вероника, стараясь сохранить жизнь в беспомощных крошечных тельцах… Сохранить для судьбы, уготованной им Грегором и Скалом, судьбы, которая могла оказаться хуже смерти.
Мне стало не по себе. Я могу легкомысленно, с долей цинизма рисковать своей жизнью, спокойно переносить неприятности, выпадающие на мою долю и долю моих коллег, — в конце концов, мы профессионалы. Я в состоянии хладнокровно относиться даже к своим подопечным, тем, кого выручаю из беды или защищаю. Так врач не должен принимать слишком близко к сердцу страдания своих пациентов, иначе он просто не сможет работать. Но быть равнодушным к судьбе маленьких, беззащитных детей… Таких высот самообладания и профессионализма я еще не сумел достичь и, боюсь, никогда не сумею.
— Гриша, мы должны бросить все свои дела и найти это место. Может быть, мы еще успеем кого-нибудь спасти.
Никогда не оставлявший без возражения или хотя бы критического замечания любое мое высказывание, Гриша на этот раз согласился со мной без спора, без малейшей попытки поупражняться в остроумии.
— Да.
Это короткое «да» прозвучало, как железная клятва. Я давно был с ним знаком и знал, что если уж мой друг становится немногословным, кому-то придется очень плохо.