Цена слова

Мазур Степан Александрович

Пулемётчик держал выход на крышу под прицелом.

Вертолёт висит боком. А снизу приближаются крики, ругань. Жопа!

Смерть, словно издеваясь, переводила часы на час вперёд. Наверное, они с моим спящим ангелом в сговоре.

Да будь они все не ладны!

С собой остались только две гранаты и пистолет с парой обойм. Я ж не терминатор, таскать с собой арсенал. Мне скорость нужна.

Вертолёт висел, не собираясь улетать. Вертолётчик держал под прицелом один выход с джойстиком управления, который включал в себя и управление

автоматическим орудием. Стрелок со стационарным пулемётом, держал другой выход. Дуло автомата смотрит в стену, за которой я. Я это вижу в зеркальце, что всегда со мной. Хорошо, что солнце с другой стороны, не пускает зайчики. Хорошо видно лицо жующего автоматчика.

Обзор спасает жизнь — не надо выглядывать из-за стены, изрешетит мигом, едва увидев хоть край рыжих волос.

«Рыжий дьявол», так они прозвали меня в последний месяц, когда повысился в цене в десятки раз. А после подорванного Хендрикса коалиция реально хочет моей крови. Я бы подал в Гаагский суд по правам человека за клевету — не я ж взорвал — но сам знаю, что на мне не один десяток этих Хендриксов. Пусть агентура и не в курсе. Далеко не всесильная их разведка. Но я-то знаю.

Себя не обманешь.

Ориентируясь по лежащему на полу у самого угла зеркалу — полезная вещь таскать с собой в карманах помимо аптечки зеркальце — визуально представляя вертолёт с автоматчиком прямо за стеной и чуть выше, я прострелял почти в самый ветхий потолок все семь бронебойных пуль. Тут же сменил обойму, снова прострелял и бросил опустевший пистолет.

Пустой Дезерт Игл грустно свалился в бетон, и первая граната полетела вниз, меж пролётов лестницы. Сам, зажимая последнюю гранату в руке, нырнул в проход на улицу и с перекатом приземлился под сам вертолёт. Прямо под собой он стрелять не умеет. Угол обзора ограничен.

Я искренне надеялся, что хоть одна бронебойная пуля обездвижила автоматчика.

Вертолёт начал манёвр разворота, накренился, чтобы поймать меня в прицел крупнокалиберных пулемётов, а ещё лучше, пустить в проход ракету, зачищая морпехам снизу выход на крышу.

Не в этой жизни, красавцы.

Обронённая меж сегментов граната обрушила ветхую лестницу и засыпала проход, не забывая забрать с собой пару жизней интервентов.

Поднырнув под вертолёт, я с переката врезался в вывалившееся тело автоматчика.

Заминка.

Но метаться больше некуда. Время потеряно.

Не ведая, что делаю, подбросил гранату вверх, насколько хватало сил, взвалил тело автоматчика на себя и зажмурился. То ли силы иссякли, то ли… действительно иссякли силы.

Что двигало моей рукой, не ведомо. Кидал почти вслепую. Граната залетела на уровень накренённого в развороте вертолёта, врезавшись в потолок внутри кабины, отлетела на пол и взорвалась прямо за креслом пилота. Его изрешетило вместе с креслом. Вертолёт накренило и понесло в сторону соседнего здания.

Несколько секунд спустя, послышался взрыв.

* * *

Странно,

я снова выжил. Даже не ранен. Устал только так, что готов проспать неделю, но это не перебинтуешь, на это не наложишь повязку, гипс. И лекарствами не зальёшь. Даже теми, что позволяют не спать несколько суток к ряду…

Вот и арабы вытащили из-под пилота, осмотрели с ног до головы, дали вина напиться, да отправили восвояси. Я им хорошо знаком.

Подбитый гранатой вертолёт вдохновил повстанцев на подвиги не слабее полумесяца в полуденном небе или пылающего меча Мухаммеда — освободительного знамени повстанцев.

Солдаты из клана «меч Мухаммеда» перебили почти всю зачистку. Модернизированный Абрамс коалиции подбили со старого РПГ-7, ракетно-противотанковым гранатомётом с более чем сорокалетним стажем, что почти равен по возрасту автомату Калашникова.

Муха справлялась с новыми образцами танков на ура. Броня их крепче не стала. Влезая под пули и жертвуя жизнями, арабы заставили железо пылать.

Коалиция отступила с большими потерями. Этот удар в челюсть запомнят надолго. Неделя у стоматолога обеспечена. А пока примутся собирать силы, клан укрепит оборону, получит оружие, боеприпасы, провизию, одежду и что самое главное — передышку, момент, когда можно подтянуть силы и быть готовым к следующему шагу оккупанта, а не как в начале войны…

Я устало брёл по разбитым улицам под одобрительные выкрики и пулемётные очереди в небо. В спину слышалось хорошо выученные на арабском слова: «Рыжий дьявол! Рыжий дьявол!»

Далее наверняка следовали слова восхвалений, но большей частью я их не понимал. Шёл, улыбался, кивал, как китайский болванчик, и не знал, куда себя деть, в какую щель залезть, чтобы каждый проходящий на ломаном русском, исковерканном английском, с половиной слов на своём родном шлёпал по плечу, обнимал и неизменно повторял:

— Ты послан нам Аллахом, как великий воин.

Кто я для него? Для них всех? Всего лишь удачливый наёмник, что держится на плаву в истерзанной войной стране не первый месяц?

Шесть лет войны: два года срочником, два года прапором по контракту и почти два года по горячим точкам. А до этого ещё пять лет войны, только в ограниченном пространстве, а до этого ещё полгода войны: с жизнью, с местью, с обстоятельствами. Это в сумме почти двенадцать лет войны с самим собой.

Ещё три года и сумма мирных и военных лет сравняется.

Только доживу ли? До сих пор не могу найти ответ, что здесь делаю. Зачем я на этой войне? Почему улыбался тот чёртов террорист?!

Всё, устал от войнушек. Слишком много крови по жизни, слишком много смертей. Теперь ещё и в бойцы за свободу записали. Лимит. Пора уходить из истерзанной страны. Я выжат до дна души. Не за деньгами же сюда ехал, право слово. Просто хотел проверить себя на прочность, понять, какой на самом деле? Вырос ли новый стержень?

Скорее всего, лучшим ответом являлось то, что ещё жив.