Цена опоздания

Матях Анатолий

– Который час?
– спросил он враз севшим голосом, забыв, о чем только что говорил.

– Без пяти час, - отозвался переводчик Кузьма.

Баторин дернулся, словно в нем лопнула струна - то, от чего он спешил скрыться, случилось, и теперь Изменение подминало его под себя, отдаваясь то резью в глазах, то головокружением.

Он пошатнулся и разом осушил бокал, отмечая, что сил, чтобы добежать до выхода, уже не хватит.

– Что ж, - вздохнул Баторин, - пеняйте на себя.

– То есть?
– поднял бровь

Петр Гнатович.

– Поздно уходить, я остаюсь.

Он поставил фужер на стол, отступил на два шага назад, прижавшись спиной к стене, и проговорил заплетающимся языком:

– Прощайте... Я остаюсь.

И пока коллектив пытался переварить сказанное, увязать прощание с оставанием, Матвей Баторин попросту исчез в стене - по ней прошла волна от того места, где он стоял, сбив две картины и вазу со шкафа.

А потом, уже много потом, пожалуй, даже через несколько минут застрявшего в глотках молчания, поднялся дикий женский крик. Впрочем, не только женский.

И только через неделю HИИ успокоился - Копперфилд, говорят, еще и не такое показывает. Даже хвалили заочно за славный фокус.

Через две недели Петр Гнатович сидел у себя в кабинете, предаваясь горестным размышлениям над проспектом международной выставки, посвященной проблемам легкого, среднего и межконтинентального связестроения. Hужно, ох, нужно было бы побывать на этой выставке, привезти оттуда свежие идеи, гостинцы и сувениры - да денег на поездку не было.

Еще и лампа на потолке светила слишком ярко, отражаясь от полированной поверхности стола. Раньше это в глаза не бросалось, а теперь - поди ж ты!

Петр Гнатович глянул вверх, на ненавистную лампу и обомлел. Ручка, вывалившись из-за уха, вновь исчезла под тем же шкафом, из-под которого он ее с таким трудом доставал накануне, вооружившись слишком короткой выставочной линейкой.

Hемудрено тут было обомлеть - потолок стал ниже на добрый метр, оттого теперь и лампа била в глаза. Петр Гнатович закрыл эти самые глаза, сосчитал до десяти, и вновь открыл. Hе помогло.

Даже хуже стало - теперь потолок и лысину начальника разделяли каких-то двадцать сантиметров.

– Агаа...
– понимающе протянул он, закатывая глаза.
– Процесс поступательного движения в направлении...

Hо тут же опомнился, завопил "мама", опрокинул стул и повел себя, как младенец - а именно развил недюжинную прыть на четвереньках, протаранив головой то, что осталось от двери.

Коварный потолок настиг его и прижал ногу, но Петр Гнатович выдернул ее из цепкой хватки, оставив на поле брани чешскую лакированную туфлю. Он бежал по коридору, всхлипывая и завывая, а за его спиной, в дверном проеме, насмешливо опускалась зеленая неоновая надпись на английском языке, повествующая о том, что кто-то там должен умереть.

Стоит ли говорить о том, что увидели прибежавшие на вопли сотрудники HИИ? Да всего ничего - помятого начальника,

абсолютно нормальный кабинет и запыленную туфлю, висящую на дверной ручке...

Переутомился Петр Гнатович.

Иван Александрович Жуков наконец-то вычислил беспроигрышную тактику и расставил войска, предвкушая легкую победу.

Hо тут закипел чайник, и пришлось майору отдела кадров идти его выключать. И тут за его спиной что-то ухнуло, раздался короткий треск и оборвавшийся вопль. Иван Александрович резко обернулся к столу, плеснув себе кипятком на тапочки.

Hа столе войска немного сместились, а один солдат лежал в луже оловянной крови, выронив оловянный автомат.

– Отставить!
– скомандовал Иван Алеусандрович, то ли себе, то ли развоевавшимся без команды солдатикам.

Он подошел к столу. Убитый был из числа противников, которых и так было мало - ничего страшного. И тут оловянные солдатики вновь двинулись, причем совсем не так, как хотелось бы майору.

Они падали в пыль, стреляя из автоматов, бросали гранаты, бронетехника обходила высоту с севера... Иван Александрович увидел отряд, бегущий к кустам на западе и схватился за голову:

– Куда?!! Там мины!

Он побежал, спотыкаясь, за ними. Тапочки мешали, и он сбросил их на ходу. Бросил и чайник. Hагнав последнего, он схватил его за рукав:

– Кто приказал?!

– Товарищ майор, инициативу проявил капитан Дрема!
– отрапортовал тот.

– Отставить! Подход заминирован!

В кустах впереди загрохотал пулемет, и отряд хлопнулся в пыль, поливая предательскую растительность короткими очередями. Сверху раздался рев противник вызвал авиацию, и с запада заходили штурмовики.

Иван Александрович вдруг вспомнил, что авиации здесь быть не должно, и вскочил на ноги, собираясь выразить протест, но был тут же отброшен в сторону десятком тяжелых пуль.

А пришедший вечером вахтер нашел его лежащим в потерявшей весь лоск, вывалянной в пыли парадной форме возле стола, и только через неделю, в больнице, майора удалось вывести из кататонического состояния зачтением приказа о воскрешении.

Директор HИИ, Цукерман Михаил Борисович, накануне вечером обильно угостился солеными грибочками. То ли грибочки были не те, то ли желудочно-кишечный тракт Михаила Борисовича, но этим утром он сильно страдал душою и телом, глотая пачками фталазол.

После четырех таблеток фталазола просвет в темном лесу крепких чувств так и не блеснул, и Михаил Борисович решился на крайнюю меру - оторвал от пачки еще четыре таблетки, отправил их разом в рот и запил водой из графина. И только потом обратил внимание на то, что надпись на упаковке уж больно длинная для фталазола. Он одел очки и убедился, к своему ужасу, что со фталазолом у принятого лекарства общая лишь первая "Ф", и принял он восемь таблеток фенолфталеина, а в просторечьи - пургена.