Цена металла
Шрифт:
— Это вам, — протянула кружку. — Отвар из гибискуса. Успокаивает.
Он взял её, чуть кивнув.
— Спасибо, — произнёс Дюпон и, сделав глоток, сразу ощутил лёгкую кислинку и пряный шлейф трав. — Очень мягкий. Почти как отдых у вас здесь.
— Это мама научила меня, — Серафина чуть улыбнулась, — но она считает - всё, что подаётся на стол, должно нести смысл. Успокаивающее — для тревожных. Сытое — для уставших. Сладкое — только тем, кто смеётся.
— Значит, мне — успокаивающее, — Люк улыбнулся краешком губ. — Мудрая женщина.
—
Дюпон посмотрел на неё. Глубоко. Долго. В её глазах не было вызова — только тёплая, но тревожная честность. И, возможно, ожидание.
— А ты? — спросил он спустя мгновение. — Ты тоже видишь меня?
Девушка замолчала, опустив глаза. Но не сразу. Словно не испугалась, а просто не знала, стоит ли говорить вслух то, что и так уже витало между ними с самого его появления в деревне.
— Иногда, — призналась она. — Когда вы не прячетесь за своей тенью.
Дюпон не ответил сразу. Снова сделал глоток. Тепло отвара, словно отражение её слов, пошло по телу.
— Я давно не понимаю, какой я — без неё.
Серафина кивнула, потом тихо, почти неслышно сказала:
— А здесь… здесь вы немного другой.
Он хотел возразить. Хотел сказать, что это иллюзия, что она видит лишь маску, другую сторону той же самой тревожности, но не смог. Так как знал — она говорит правду. И это пугало больше, чем всё, что он видел за последние годы.
— Мне кажется, — продолжила Серафина после долгой паузы, присев у края веранды, — вы не просто тревожитесь. Вы боитесь. Но не за себя - за нас.
Голос её был ровным и спокойным, без упрёка. Она лишь констатировала то, что давно понимала, но только сейчас решилась сказать. Люк выдохнул — медленно, сдержанно, словно эти слова вытянули из него что-то тяжёлое, глубоко засевшее.
— Я слишком многое видел, чтобы не бояться за людей, — наконец сказал он. — За тех, кто верит, что новое будет лучше старого. За тех, кто не понимает, что в этой игре сильных слабым достаётся только кровь.
Серафина тихо покачала головой.
— А может быть, мы всё это понимаем. Просто устали быть слабыми.
Люк пристально посмотрел на Серафину. В её словах не было юношеской наивности, которую он так боялся увидеть. Там была сила. Упрямая, живая. Та, что не нуждается в оружии, чтобы выстоять, но умеет пробивать броню лучше любого выстрела.
— Ты не такая, как они, — произнёс Дюпон. — В тебе… нечто другое.
— Я просто родилась здесь, — сказала девушка. — И живу с тем, что у нас есть. Как и все.
— Но ты не такая, — настаивал он. — Ты помнишь, как смотреть. Не прячешь взгляд.
Серафина подняла глаза. Их взгляды пересеклись — медленно, без суеты, без попытки отвлечься. Дюпон почувствовал, как что-то внутри сдвинулось, дрогнуло — не резко, но заметно.
— Мне иногда страшно, — сказала она неожиданно. — Когда вы смотрите вот так. Словно ищете во мне спасение. Или
Дюпон не сразу ответил. Только поставил кружку на пол рядом с креслом и прислонился к спинке, подняв глаза к звёздному небу.
— Я и сам не знаю, что ищу, — признался он. — Может быть просто место, где можно забыться. Хоть на минуту.
— Тогда оставайтесь, — тихо сказала Серафина, и в этом «оставайтесь» было больше смысла, чем в любом политическом манифесте. Не требование. Не мольба. Просто возможность.
Дюпон опустил взгляд обратно на девушку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах пряталось что-то, чего он не мог показать даже себе. Люк не прикоснулся к ней, не произнёс ни слова. Но Серафина поняла. Они оба поняли. Между ними не было обещаний, не было касаний, не было слов любви. Только взгляд. Долгий, честный, неподдельный.
Он медленно встал и направился к двери. Серафина же осталась сидеть, глядя ему вслед.
За домом, за покосившейся стеной с прислонёнными мотыгами и деревянными ящиками, начинался двор — заросший, неровный, освещённый только лунным светом и отблесками из кухни, где Мари, должно быть, ещё мыла посуду, напевая себе под нос. Ночь была тяжёлая — не по погоде, а по настроению. Даже ветер, обычно шумевший в листве, сегодня шёл глухо, словно не хотел мешать.
Люк вышел, как бы случайно. На самом деле — намеренно. После разговора с Серафиной ему нужно было отстраниться, перезагрузиться, и он знал, что Жоэль где-то рядом. Юноша всегда выходил после еды — работать руками, проверять хоздвор, рубить дрова или просто смотреть в темноту. Так проще думать. Так поступали все мужчины, когда было слишком много слов за столом.
Жоэль действительно был там. Сидел на перевёрнутом ящике у груды связанного хвороста, в одной руке — мачете, в другой — короткий кусок дерева, который он методично строгал. Его лицо, освещённое боковым светом, казалось жёстче и угловатее, чем обычно. Молодость уступала место зрелости — не по годам, а по обстоятельствам.
— Можно? — спросил Дюпон, не подходя слишком близко.
Жоэль не сразу ответил. Но жестом указал на бревно рядом.
— Здесь место для всех, кто не спит.
Люк сел, медленно, по-военному. Некоторое время оба молчали. Деревня вокруг затихала — кое-где стрекотали насекомые, за забором закашлялся козёл. Потом — снова тишина.
— Ты хочешь говорить? — наконец спросил Жоэль, не поворачивая головы.
— Я хочу понять, — ответил Дюпон. — Тебя. Генерала. Всё это.
— Понимание приходит слишком поздно, — резко сказал Жоэль. — Когда уже всё решено.
— Или слишком рано, — парировал Люк. — Когда ещё можно что-то изменить.
Жоэль усмехнулся — сухо, почти беззвучно. Он отбросил кусок дерева, воткнул мачете в землю рядом и наконец повернулся к Дюпону. В его глазах была усталость от постоянного внутреннего напряжения, накапливавшегося годами.