Цена денег
Шрифт:
– Ха! Я тебе говорил, Мориц, что этот человек нам подойдет! – карлик-ювелир расхохотался басом, неподходящим для его телосложения. – Каков наглец! Мы еще возблагодарим Провидение, ниспославшее нам этого шалопая!
Освальд правильно понял комплимент.
– Но один вопрос я задам прямо сейчас. И жду прямого, недвусмысленного ответа. Итак, мои господа: почему бы вам не найти разъездного поверенного среди местных жителей? Неужели почтенные гульденбергцы столь неспособны к сделкам и переговорам, что вы готовы были предложить сию должность бродячему старику-волынщику?
– Сколько мне лет? – туманно осведомился ювелир, сдвинув брови. Не дожидаясь мнения Освальда по
Мориц ван Хемеарт взмахнул длинной рукой:
– Не слишком ли теперь вы разговорчивы, гере Эммозер?
– Нет, не слишком. Господа, мы имеем дело с опытным человеком. И недомолвки лишь помешают найти общий язык. Зная правду, гере ван дер Гроот примет решение быстрее и спокойнее. Итак, на чем мы остановились?
– Вы бессильны перед неким обстоятельством, – Освальд по-прежнему стоял лицом к окну и спиной к советникам. Ему казалось: поворот сочтут согласием. Надо выждать. Надо окончательно убедиться в отсутствии подводных камней.
И все-таки не выдержал.
Повернулся.
– Да, конечно. И это обстоятельство налицо: я не в силах покинуть Гульденберг. Потому что не пройдет и суток, как Мельхиор Эммозер умрет в дороге. Я родился здесь. Вы уже знаете, что любому уроженцу Гульденберга написан на роду один день. И лишь пансион от городской казны продлевает сей день до срока полного совершеннолетия, плюс еще три года. Будет ли человек существовать дальше – зависит от его талантов и умений. Но вне Гульденберга наш срок – один день. Отправься я в Кельн – мне не доехать до Кельна. Отправься в Аугсбург – не доехать и туда. Разве что в ваш Лейден… Чтобы радостно подохнуть при въезде в город. День! – вне родины у нас больше нет ни монетки. В отличие от вас, юноша. Вы не местный, вам Господь отвел больший аванс… – карлик пригляделся, уставясь Освальду за левое ухо. – Шестьдесят восемь, как одна копеечка. Верней, было шестьдесят восемь, пока вы не кинулись в разгул. Ну ничего, это мы быстро восстановим, иначе как вы будете работать в поездках? Вне Гульденберга только Божий аванс имеет значение, скопи ты хоть Крезовы сокровища! Правда, в дороге отныне вам придется быть осторожным, если уж работаете на магистрат нашего славного городка…
– Гере Эммозер! – вмешался Мориц ван Хемеарт, и на этот раз ювелир послушно осекся.
Сукновал бросил острый взгляд на Освальда:
– Время – деньги, милейший. Не будем транжирить его попусту. Особенно это касается вас. Итак: вы согласны?
Через три дня, после заключения контракта и выплаты обещанного задатка, Мориц отвел меня в сторонку. Подмигнул с доброй усмешкой, как своему, близкому, приятному во всех отношениях человеку:
– Позвольте добрый совет. Сотрудничество, думаю, у нас сложится превосходно, тут нет никаких сомнений. Но, памятуя вашу прошлую опрометчивость… Сразу озаботьтесь поиском замены. Не откладывая в долгий ящик.
– Замены?
– Ну, вы же не собираетесь разъезжать вечно?
Еще через два года я женился на младшей дочери ювелира Эммозера.
Займ на строительство собственного дома был выписан льготный.
Магистрат ценил нового стряпчего: человека расторопного, сметливого и с недавних пор более чем обеспеченного.
– Я! Я тот человек, кто тебе нужен! Замена!
На Юргена было страшно смотреть. Так, наверное, ползет за инквизитором, пытаясь ухватить край мантии, приговоренный к сожжению еретик, – усмотрев в последней реплике обвинителя намек на снисхождение. Хохолок плясал над макушкой, униженно кланяясь. Губы вспухли: казалось, крик сейчас вцепится в углы рта клещами, дернет без жалости, и кровью из разрывов хлынет:
– Я!!!
– Ты уверен? – качнулся маятник в кулаке.
За время рассказа Освальд забыл, что история якобы относится к его таинственному другу, а не к самому гостю «Звезды волхвов». Превратил тайну в пшик, но часов из руки не выпустил. Шелестела цепочка, кивало серебряное яйцо в такт словам: тик-так, тракт-такт… Оба слушателя, Петер Сьлядек и Юрген Маахлиб, все это долгое время смотрели не в лицо рассказчику, а на блестящую точку лже-маятника. Завороженно, очарованно, видя в мерном колебании часов сказку, похожую на правду: вольный город Гульденберг, маленькое королевство невозможного. Путь от метели к солнцу, от безнадежности к счастью.
Палец Сьлядека дрожал на первой струне лютни. Не мелодия, голый ритм: тик-так. Монетки минут осыпались на пол, катились прочь, забивались в щели…
Исчезали.
– Да! Я стряпчий, я знаю толк в этих делах! Возьми меня с собой, не пожалеешь!
Брюзгливая гримаса, казавшаяся вечной, покинула лицо Юргена. Сгорела в пламени надежды, будто грехи – на костре чистилища. Взамен наружу выглянул удивительный кто-то: узник остервенело тряс прутья решетки, чувствуя, что преграда поддается.
– Утром я уезжаю. Ждать не стану. Успеешь?
– Успею! Я никуда не уйду из этой харчевни! Я уеду утром вместе с тобой!
– Собрать вещи в дорогу?
– Нагишом побегу! Босиком!
– Родители? Друзья? Жена? Я слышал, она у тебя ждет ребенка…
– Пусть! Позже вернусь, объясню… Они поймут!
– А если не поймут? Не простят?!
– Плевать!
– Хорошо. Ты мне подходишь. Будь готов утром к отъезду. В Гульденберге я выдам тебе задаток, в счет будущих доходов. Год, может, полтора… Устраивает?
– Освальд! Отец родной! Благодетель!..
Юрген вскочил, желая поцеловать руку спасителя. Его шатнуло, будто движение маятника в кулаке и серьги в ухе Освальда ван дер Роота передалось несчастному. Маленький человек схватился за живот, охнул, заглушая гулкое бурчание в утробе.
– Я… я сейчас…
Опрометью Юрген вылетел на двор, забыв одеться потеплее. Когда впереди долгая и счастливая жизнь, боязно ли простыть на морозе? Хлопнула дверь. Лишь теперь Петер заметил, что остался один на один с Освальдом. Стояла глухая ночь, со второго этажа несся храп молодого Пьеркина и еле слышный свист: у Старины Пьеркина на храп недоставало сил. Со стороны каморки служанки Кристы никаких звуков не доносилось. Синий от беспробудного пьянства месяц заглядывал в оконце: эй! чего не спите, братцы?! Оцепенение мало-помалу отпускало, тело успело отдохнуть, еж покинул горло. Лютнист чувствовал бы себя совсем хорошо, если бы не понимал: спроси кто завтра о внешности господина ван дер Гроота, и Сьлядек ничего не сможет ответить. Только часы на цепочке, серьга в ухе да страх перед чем-то большим, нависшим над тобой и готовым рухнуть в любую секунду.