Целый автобус
Шрифт:
Автобус медленно вывернул со стоянки. Два часа дня, уже темнело.
Фильм двинулся.
Сидел с закрытыми глазами, отвернув от соседа лицо. Сосед кашлял, переставал, вновь начинал. Звук с монитора лишь чуть уступал в громкости Оксаниным переговорам. «Валера! Валера!» — кричала женщина. Какого-то Валеру искали на улице. Валера был мальчик. Жизнь Валеры на тренировках и дома, в сопровождении неутомимой женщины.
Показался и тренер. Это был актер Меньшиков. И впрямь: Меньшиков, а он не смотрел отечественное кино. Похвалил себя за цепкость. Неудобный автобус в снегах вдруг оказался
Фильм был хорошим. Когда зазвучала музыка советского союза, он даже усмехнулся стопроцентному попаданию. Команда пропагандистов, работающая над маршрутом — а шоферы не имели на уме ничего: случайный диск с попсовым набором, — не могли сделать лучше. Родина — звучало в голове каждого сидящего, уравнивая тех, кто там был, с теми, кто только слышал; родина — неважно, что ложь, это природа искусства: заполнять двадцать часов обреченных не делать ничего. Всё происходило по добровольному согласию, и он не имел причин отделять себя от этих зрителей, наоборот, радовался тому, что они понимают подмену — и отмахиваются как от несущественного — здесь и сейчас, не хуже его самого.
Он посмотрел три фильма; один другого лучше. Первый про хоккеиста Харламова; второй, под эгидой Михалкова, в других обстоятельствах вряд ли оказал такое воздействие, но тут прошел продолжением первого на «ура», тут были баскетболисты и их тренер, не столь безупречно задушевный, как Меньшиков; зато безупречным успехом была сама тема спорта, с постановочными съемками высокого класса: никогда он не был болельщиком, потому что для вылавливания таких моментов телесного чуда нужно было бы просмотреть километры заурядных соревнований, здесь — слитых в непрекращающуюся победу. Восторг — который и его поднял: вос-торг, — не мешал думать о всех этих штамп-блоках, впечатанных в корку, создающих общность: «скажи-ка дядя ведь недаром», «на красных лапках гусь тяжелый», «прощай немытая Россия» — и наконец: «О, спорт, ты — мир!», типично военный адреналиновый закрут — но без смерти; без-смертие; «давай делать вместе любовь а не войну» (это уже только у него в мозгах). Не война, игра; и эти военные — обретшие на несколько часов неожиданный, долгожданный отдых.
Последний, возможно, лучший из всех, сломал стратегию (подтвердив, что стратегия отсутствовала), — «Кандагар». Вспомнил отзыв прораба, прошедшего Афганистан, о фильме, и в критическом русле; чем он — человек до макушки штатский — по указанной уже причине мог спокойно пренебречь. Такие же ярко зрелищные сюжеты, но — разрушения и смерти. Военные напряглись, больше не отдыхали. Фильм захватывал, и наматывал, тащил до упора. Мощный, жестокий и жесткий; и конец, возносящий к победе «со слезами на глазах» (еще штамп), — параллелил реальность, где к победе лишь ехали, может быть, никогда.
Дальше что делал — может быть, спал. Под фильм, такой же дрянной, и кажется с теми же актерами, что и паскудный «Холоп». Нет, до него показали еще современный, но без побед, бытовуха. С душой. «Батя» (или «Отец»).
В полпервого шоферы выключили
* * *
Погода значительно помягчела. Трасса сменилась, сузившись вдвое: скорость тоже снизилась вдвое. Ковыляли по колдобинам; повторялось как на выезде из Москвы; хотя снег исчез — и по сторонам дороги почти то же; может быть, гололед.
На границе военный — действительно в бронике и с автоматом наперевес. Гранаты на поясе. Столь экипированных он видел, кажется, впервые. Пассажиры достали паспорта. Пограничник двигался по проходу; вглядывался и переводил на лица. Никого не высадили. Никого и не выпустили облегчиться. Минут двадцать; тронулись. Маленький шофер теперь за рулем.
Больше не засыпал; за ночь удалось подремать, все время просыпаясь, меняя позу, в общей сложности часа три. Неудобства предвиденные, и, учитывая то, куда едут, никого как-то не напрягали. Сосед спал, не кашлял; и он, похоже, не заразился.
Вскоре после границы остановка. Вышли, освежились. Поехали опять. Трасса показывала без обиняков, что началась другая страна. За тридцать лет разошлись.
Покачавшись на тесном сиденье, выкопал из кармана телефон. Включил. Связи не было. Потыкал в кнопки — и, чудо, телефон словил местную. Ему говорили, что российские сим-карты здесь не действуют. Предупреждали, что сразу искать почту, только там можно купить. На одну задачу меньше.
Замигали сообщения. «Вам звонили». Выключил телефон. После Оксаны разговаривать в автобусе было прямо кощунством.
Карта, вместе с другими распечатками, в большом рюкзаке в багаже. Здесь только термос с несколькими бутербродами; один ночью съел. Оставшиеся лежали над головой, втиснутые в общую полку.
Наклонился в проход, стал вглядываться через лобовое стекло, которое было низко, ниже, чем сиденья.
Пролетел дорожный знак: Мариуполь 30 км. Дома он карту смотрел, изучал; но здесь ошарашило понимание. Так близко. Расстояния — 15, 20 километров. Шахтерск. Харцызск. Слaвянск. Всё, на что натыкаешься в новостях интернета, не специально читаешь, просто постоянная повестка — десять лет. Десять лет. Просидеть одну ночь в автобусе, в неудобном положении, ворочаясь и стараясь не задолбить кашляющего соседа, — всё?
Без карты он не мог рассчитать, не опаздывает ли автобус, телефон включать не хотел. Время, прикинул, к восьми. Тьма за окном развеивалась. В автобусе шевелились. Через проход Оксана по-домашнему перекусывала.
Двое за ней встали.
Все вдруг проснулись. Смотрели на военных.
Двое выбрались со своих сидений, в проход, всего четыре ряда до водителей.
— Зугрэс, — сказал круглый, который главный. — Сейчас будет?
Оба водителя обернулись.
— А вы где..?
— Нам Николаевка, там, подальше.
— Тут от поворота километров… шесть, — сказал маленький, не переставая уворачиваться от неровностей дороги. Руль он крутил одной рукой. Вперед, кажется, совсем не смотрел. Кивая в ту сторону — влево: — Транспорта нет туда.
— Доберемся.
— Я не знаю, как вы будете добираться! — громогласно возвестила Оксана.
На нее не отреагировали. Оксана продолжала сама себе качать головой за всю общественность. Полезла за смартфоном.