Целующие солнце
Шрифт:
Я кивнул. Воспоминания утихомирились, перестали душить и хаотично биться о сознание. Стало даже как-то тепло и… уютно что ли?.. Я откинул край занавески и нашел глазами затертую от времени надпись на сером подоконнике. «Люблю Алену» было написано там. Я вырезал надпись штопором, просто так, от нечего делать, во время одной из веселых посиделок.
— Здесь столько всего… давит, — сказал я, — в голове… Странные ощущения. Мне кажется, будто здесь очень уютно, но вместе с тем, я бы не хотел здесь находиться долго. Наверное, потому что воспоминания могут меня убить…
— Но ты же не испытываешь отвращения к этой квартире? — спросил Славик, — ты же не думаешь, что это
— Нет. Я давно так не думаю.
— Но ты сбежал отсюда три года назад. Именно сбежал.
— Это все из-за смерти, — сказал я, — понимаешь… смерть, она тоже давит. Мне кажется, когда смерть забирает близкого человека, она словно убивает в тебе все чувства, делает тебя животным. А у животных ведь есть только инстинкты. И они, повинуясь своим инстинктам, бегут от смерти куда подальше. Бегут, закрыв глаза и не разбирая дороги. Лишь бы скрыться, лишь бы забыть.
— А еще есть кролики, — неожиданно перебил Славик, — когда кролики перебегают через дорогу и видят огни приближающегося автомобиля, они цепенеют. Им и в голову не приходит убежать обратно или успеть проскочить на другую сторону. Они просто застывают от страха и смотрят на приближающиеся огни смерти. И их, ясное дело, сбивают. Кролик умирает от страха, от нежелания противиться смерти, или от собственной глупости. А кролик, Фил, тоже животное. Когда ты убегал из этой квартиры, ты вел себя как пес. А сейчас ведешь себя, как кролик.
— Ты предлагаешь убежать от смерти Аленки? Так же как три года назад от Археолога?
— Посмотри вокруг Фил. Ты вернулся сюда снова. И что ты испытываешь? Ты хочешь умереть? Или, быть может, тебя гложет какое-то ужасное чувство от утраты близкого человека? Нет. Твое горе со временем превратилось в воспоминания. В теплые, уютные воспоминания. Понятное дело, что ты не хочешь находиться тут все время, но ведь этого и не нужно. Главное, что ты пережил утрату. И сейчас ты можешь спокойно жить дальше. А с Аленкой, думаешь, будет не так?
Я не ответил.
— Горечь тоже уйдет, поверь мне. Ты сможешь жить дальше, а не сидеть на дороге и ждать смерти. Загляни в глаза собственной трагедии. Посмотри и подумай, стоит ли умирать ради того, чтобы потерять даже воспоминания. Ведь после смерти и их не останется, поверь мне.
Ох, и снова я вспоминаю Лену. Странную девушку, которая, как теперь казалось, говорила словами Славика.
— А откуда такая уверенность, — спросил я, — что после смерти ничего не останется? А если я увижу ее? Если мы снова будем вместе и счастливы?
— Хочешь проверить — проверяй, — буркнул Славик, — тут я тебе не помощник. Просто подумай для начала, что вокруг тебя происходит. Посмотри на эту кухню. Вспомни, как тут было хорошо. Подумай о том, что Археолог не умер. Он просто ушел от нас, уехал в свои бесконечные археологические экспедиции, а нам оставил лишь воспоминания. Радостные и теплые. Так же и с Аленкой. Она всю жизнь мечтала летать. Так, может, она улетела? Может, решила осуществить свою мечту и стать поближе к солнцу? А мы должны не умирать с горя, а радоваться за нее. Вспоминать и радоваться.
Славик поднялся, остервенело вертя в руках шляпу. Потоптался на месте и сказал тихо:
— Вот что, Фил, я схожу, посмотрю, что там с автомобилем, а ты посиди, подумай. Я, если что, внизу. Хорошо? Подумай, Фил. Времени много….
Славик вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А я откинулся на стуле и погрузился в тишину, которая неторопливо заполнила кухню.
Глава двадцать шестая
Следующим утром я проснулся, едва серые блики рассвета
Я поднялся, заварил кофе, сел перед окном и наблюдал за тем, как над крышами домов медленно поднимается солнце. Аленка любила встречать рассветы. А я обычно просыпался позже, потому что никак не мог заставить себя оторвать голову от подушки.
Кофе быстро остыл. Я допил его большими глотками и стал собираться.
В офис я приехал раньше остальных, включил компьютер и до прихода Марии Станиславовны занимался календарями. Когда Мария Станиславовна осторожно заглянула в офис, видимо, ожидая встретить на пороге грабителей или, того хуже, налоговую, я как раз заканчивал чистовик сентября.
— Доброе утро, — прошелестела Мария Станиславовна удивленно. Давненько я не появлялся на работе раньше остальных.
— Доброе, — улыбнулся я в ответ, — шапку захватили?
— Какую шапку?
— Деда Мороза.
— Нет, забыла… — Мария Станиславовна начала расстегивать ярко-зеленую куртку, которую всегда надевала в пасмурную погоду, словно в противоречие серости и сырости осенних улиц. — Знаете, у меня же голова дырявая. На работе еще помню, а как домой собираться — уже и забыла. Домашние хлопоты все из головы вышибают, честное слово, — она замолчала, поглядывая на меня, — а вы как-то сегодня рановато…
— Не спалось, решил прогуляться. Вот и догулял до офиса.
— В такую-то погоду гулять?
— Люблю гулять после дождя. Воздух свежий.
— Бр-р. Меня не заставишь. Это же холодно и слякотно. Нет.
Я не стал спорить, а вернулся к календарям. На душе было как-то спокойно. Ночью в квартире Археолога я долго думал об Аленке, о несправедливости жизни, о своей работе и своих успехах. С какой радостью я отдал бы все годы внезапной славы, богатства, внимания на несколько лет жизни с Аленкой. Я вспоминал нашу с ней короткую жизнь вместе (а ведь несколько лет для влюбленных — это всего лишь миг, который пролетает столь незаметно, что и глазом моргнуть не успеешь), наши совместные радости, наши путешествия, наш уют, спокойствие и умиротворение. Я думал о неумолимом течении времени, которое бурным потоком несется вперед, не замечая тех, кто не успел обогнуть водоворот и захлебнулся, отстал, потерялся. Времени все равно, что происходит в нашей жизни. Время движется к какой-то своей цели и, наверное, немногим удастся достигнуть ее вместе. Я думал о том, что не стоит винить обстоятельства, не стоит винить жизнь, не стоит винить кого-то конкретного или даже что-то обобщенное. Такова жизнь, и от этого никуда не деться. И я думал, в конце концов, о том, что Славик, быть может, прав. От моей смерти толку не будет никакого. От моего бездействия — тоже. Я пью коньяк, прогуливаю работу, забиваю на друзей и на деловые встречи, но ведь это не показатель того, что меня должны все жалеть. Это показатель того, что время будет течь дальше, а я останусь на месте, отстав от него навсегда. И там, в конечной точке путешествия, не будет Аленки, потому что она умерла. И не будет меня, способного сохранить память об этом чудесном, сказочном создании, у которого были пепельные волосы, которое любило гулять по крышам, ловить капли дождя ртом, пускать солнечных зайчиков из окна на рассвете. А ведь если не сохранится память, то ведь ничего не сохранится. И как-то, наверное, несправедливо по отношению к Аленке будет стереть ее из времени, не пустить ее туда, куда она стремилась всю свою жизнь.