Целомудрие
Шрифт:
Изящная горничная подает кофе и чай с кексами, на отдельном подносике появляются ликеры. Начинается редакционное совещание, в котором так неожиданно должен принять участие и молодой беллетрист. Сразу и определенно вырисовывается картина наблюдательному Павлику: газета «Голос жизни» еще в проекте, пока у газеты существует только название, все дело предпринято молодой дамой, имеющей, по-видимому, крупное состояние, а дама желает играть роль в обществе. Может быть, кроме того, Татьяна Львовна имеет намерение проложить себе путь и к художественному миру. Она
Среди бесед об искусстве и литературе вдруг, как от удара, содрогается душа Павлика.
«Тася!.. — вскрикивает в нем кто-то болезненно и жалко. — Тася моя милая, мной навсегда потерянная!..»
— Что с вами? — спрашивает его издательница, заметив, что он побледнел.
— Ничего, у меня бывают мигрени, сейчас пройдет.
И опять сыплется как горох ровная и живая речь Татьяны Львовны. «Такая она пустая, пустая и хорошенькая! — рассеянно думает, смотрит в ее стеклянные глаза Павел. — А может быть, это и хорошо, что она пустая. Может быть, оно даже и лучше, что так».
На следующий же вечер назначается чтение повести Павлика о доне Родриго. которая намечена фельетонами в первых же номерах «Голоса жизни».
Когда Павел входит в уютную приемную, там все уже готово для чтения. Шипит на столике серебряный самовар, столик уставлен сластями и печеньями, алый шелковый свет разливают по комнате громадные лампы, ноги тонут в коврах, тело тонет в креслах, а подле столика в темном открытом капоте Татьяна Львовна, протягивающая талантливому новеллисту, как давнему другу, свои белые, сдобные руки.
— Садитесь, вы первый, я нарочно вас пораньше пригласила, чтобы мы могли наедине побеседовать об искусстве, — говорит она, тихо блистая своими ясными глазами. — Сюда садитесь, рядом со мною, вы ничего не имеете против?
— Напротив.
— Андрей Николаевич меня к вам ревнует. Знаете, этот маленький экономист? То есть как экономист он, конечно, не маленький, с его именем считаются в министерстве, но как человек…
Внезапным, вкрадчивым смехом потрясается упругая грудь издательницы. Зубы у нее прелестны, смех мелодичный, за окном осенняя сырость, а в комнате так уютно и тепло.
Павел садится к чаю, а Татьяна Львовна к нему придвигается и, улыбаясь, смотрит ему в глаза и потом кладет ему на руку свои нежные цепкие пальцы.
— Такой вы молодой и такой талантливый… Как приятно вам, я думаю, жить…
Конфузится Павлик.
— В моей новой повести…
— Вам ведь двадцать лет?
— Двадцать два. Впрочем, я сказал неправду. Мне — девятнадцать.
— Милый вы. Глаза у вас прелестные. И брови. Хотите, я с вас буду рисовать портрет?
— Портрет? Как же газета?
Снова тихим смехом потрясается грудь Татьяны Львовны.
— Мы найдем время и для газеты… Впрочем, если вы не доверяете мне, если не хотите…
— Помилуйте,
— В доме напротив Строгановского училища у меня есть студия. Я работаю там от десяти до двенадцати. Дом номер двенадцать, запомните? Я работаю до двенадцати, и дом двенадцать, будете помнить?
— Собственно говоря…
— Не хотите?
— Помилуйте, какой же я писатель, чтобы с меня портреты писать?!
— Если только это — не беспокойтесь. Вы в моей власти… — Она придвигается, прижимается к Павлику грудью, тепло и лукаво дышит, блистая глазами. — Завтра в одиннадцать. Сюда идут… Хорошо?
— Хорошо… — больше от неожиданности соглашается Павлик.
Покашливая, угрюмо шлепая губами, входит в приемную желчный экономист.
— Александр Львович вместе со мною, он раздевается… А, вы уже здесь?
— Да, здесь, — дерзко говорит Павел.
Улыбается белокурая издательница.
Через час, после хорошей закуски, начинается чтение повести о доне Родриго.
Павлик взволнован; хотя он и чувствует все достоинства повести, но лицо его покрывается пятнами, голос дрожит, глаза стараются спрятаться, особенно когда на него наскакивает своим язвительным взором экономист.
— Эта повесть, если не ошибаюсь, из испанской жизни. Неужели вы успели съездить в Испанию? — желчно осведомляется он.
На помощь оробевшему сочинителю выступает Татьяна Львовна.
— Это совсем не обязательно, — возражает она. — Вы, Андрей Николаевич, судите по всему с точки зрения вашей науки. Об искусстве рассуждать так не приходится. Вспомните, как сказано:
С кого они портреты пишут? Где разговоры эти слышат?Важнее всего, милый Андрей Николаевич, талант!
Она так подчеркивает последнее слово и с таким приметным ударением произносит его, что взбешенный экономист бросает сигару под кресло и углубляется в кекс.
Конечно, двое из слушающих к нему расположены, но этот экономист опасен. Чтение доставляет Павлику немало муки, и только похвалы Татьяны Львовны поддерживают его на всех поворотах повести.
Издательница восторгается ею, по-видимому, нелицемерно, редактор Александр Львович сосредоточен и мрачен, ну да иначе и нельзя! Ведь бедному дону Родриго приходится у подъезда плохо, человек не должен радоваться несчастью ближнего, особенно когда над ним рукой преступного убийцы занесен стилет.
— Очаровательно, очаровательно! — восхищалась Татьяна Львовна.
Самый факт убийства совершился только во втором часу ночи, после
чего сердитый экономист тотчас же надел шапку и ушел.
— Сильно, компактно! — угрюмо оценил и редактор и поднялся.
Приходилось уходить и счастливому испанскому автору. Задержала его руку в прихожей издательница и пожала нежным, значительным движением пальцев.
— Завтра в одиннадцать, помните.
С отуманенной головой выходит из редакции Павел.