Целомудрие
Шрифт:
— Не мешай мне, — с возрастающим смущением проговорил Павлик и отвернулся.
И опять прозвенел над ним знакомый тревожный смех. Павел снова повернулся.
— Ты что?
— Ничего… — ответила Пашка дерзко.
Заметил Павел: губы у нее были красны, как малина, совсем красны. И зубы были белые, как у хищного зверя. Сидела и смотрела прямо в глаза и улыбалась.
— Зачем ты смотришь? Ты мне спать мешаешь! — сказал еще Павлик все в возрастающем смущении. — Что тебе надо?
— Ничего, — повторила Пашка и смолкла, точно задохнулась. — Ты вот сказал, что тебе
— Нет, врешь, десять! — вспыхнув, поправил Павлик.
— Нет, ты врешь, ты… Тебе девять лет… А впрочем, все равно, если бы было и десять… ты…
— Что я? — начиная сердиться, проговорил Павел и присел на рогожке. — Мне через три месяца будет десять, — поняла?
— Да все равно, если и десять. — Пашка прищурилась, и зубы ее блеснули. — Все равно ты не понимаешь ничего…
— Чего же это я не понимаю?
— А того. Вон и я тоже весь день торговала — устала и я. Я бы тоже хотела прилечь.
— Ну и ложись, — небрежно отвернулся Павлик и сейчас же закричал возбужденно: — Да не сюда ложись, а там! За лавочкой! Здесь мое место, а ты ложись там.
— Ну, вот я и говорю, ты не понимаешь! — презрительно сказала Пашка и встала, — Играют еще в маму и отца. То есть будто ты муж, а я жена… и…
— Вот глупости! — снопа крикнул Павел и с отвращением отодвинулся. — Совсем я не хочу жениться и не женюсь никогда.
— Вот и выходишь ты глупый.
— И пусть. И ступай.
— И не умеешь ты играть в игры.
— И пусть не умею. Уходи.
— Уж конечно уйду. Ты думаешь, что только с тобой и играть можно? Да вот прошлым летом мамка у барыни в Ольховке служила; там кадет ейный играл со мной все лето и всему научил.
Ушла Пашка.
Лежит и думает на своей рогожке торговец. Товары у него все куплены, а Пашка недовольна. И печенье все съела, и карамель, а недовольна. Что же надо ей еще от него?
И опять спал Павлик эту ночь покойно и крепко. Только среди ночи ему раз почудилось, будто Пашка подошла к нему и дышит. Он поднял голову. Никого не было. Потом запищал кто-то за окном — пронзительно и четко, точно смеясь. Но не испугался Павел: это кричала сова.
Теперь, после ссоры, уж понятно, был конец всей торговле, и Павлик заглянул в лавочку только для порядка.
Однако там все было прибрано и чисто, и дрова и изразцы лежали снова правильными рядами; значит, Пашка была и сегодня и устроила все.
Мало того, в уголке в жестяной посудине Павел нашел еще кучу глиняных шариков. Несколько пар было оклеено золотой бумагой, походили они на елочные орехи. Доволен был Павлик. Пашка глупая и говорит странно, но шары из глины лепит так, что позавидовать можно.
Он не очень удивился, когда вскоре же у дверей лавочки появилась Пашка. Напротив того, показалось Павлику, что нужно сделать вид, будто не произошло никаких неприятностей, и он весело сказал:
— Ну вот и ты! Снова за покупками? Чего же тебе отпустить?
— За покупками, — медленно подтвердила Пашка, и лицо ее осталось серьезным. Не улыбалась и не смеялась она, — это было удивительно.
— Что это
Пашка опять отвечала серьезно:
— Будешь веселая, коли мать за косы таскала!
— За что же она тебя таскала?
— А белье не выстирала. Должна была простынки застирать, а я с тобой тогда в лавочке провозилась.
— Значит, мать твоя сердитая?
— Сердитая — не сердитая, — бедные мы. Устает за стиркой — вот и осерчала.
Задумался Павлик. Стало ему жалко Пашку.
— Вот когда у меня будет много денег, я тебе непременно с матерью сто рублей подарю.
Помолчали.
— Ты играть будешь, что ли? — осведомился Павлик.
Пашка привстала с прилавка. Торговля шла вяло, выходило все одними и теми же словами, и сам Павел признался, что это скучно.
— Я же и говорила тебе, что скучно, — подтвердила Пашка. — Уж гораздо интереснее в семейство играть.
— Это как же еще в семейство?
— А в семейство так. Ты, положим, отец, а я твоя дочка. Или так, — ты сынок мой и только что родился… А ты знаешь, как люди родятся?
— Не особенно, — признался Павлик. Он хотел было сказать: «Не знаю», но было неловко в этом признаться, и он сказал: «Не особенно».
— А я знаю, — объяснила Пашка. — Я видала. Вон у матери моей Петька рождался, — я видела все.
— Как же это бывает? — Уже заинтересованный, Павлик придвинулся к Пашке. Глаза его не мигали.
— А так бывает, — осмотревшись, стала объяснять Пашка и понизила голос. — Сначала у матери стал такой большой живот, что ходить стало трудно, и она все лежала. А потом она как начнет кричать!..
— Отчего же кричать?
— Должно быть, оттого, что ей себя жалко стало.
— А отчего ей себя жалко стало?
— А оттого, что стало страшно: ведь у ней при Петьке живот раскрылся!
Несколько мгновений Павлик сидел ошеломленный, с раскрытым ртом.
— То есть как это живот раскрылся?
— Ну так, что Петька вылез у нее из живота!
— Врешь! Врешь! — крикнул во весь голос Павлик и затопал ногами. — Ты все время мне врешь и надо мной смеешься… — Снова взглянул он в глаза Пашке и вдруг, закрыв лицо руками, побежал прочь. — Убирайся к черту, дура! Не приходи никогда!
Прибежав домой, он бросился в чулан и засел там в темноте среди покинутой мебели. Щеки его горели. Он узнал что-то мерзкое, стыдное, И сердце колотилось в груди. Если бы теперь пришла в кладовую мама, он, вероятно, так же затопал бы на нее ногами и стал бы бранить ее. Но, к счастью, ее не было. Опозорен был Павлик, чувствовал он. Он знал теперь что-то такое скверное. Люди выходят из человечьего живота, и человек, из которого люди выходят, кричит от боли. Отвратительно было это. Даже маму, милую, необыкновенную маму он стал любить словно меньше за то, что ведь она тоже вышла из живота. А тетку Анфису начал прямо ненавидеть. Подумать только, какая мерзость! У человека раскрывается живот и выходит ребенок. Может быть, так же когда-нибудь раскроется живот и у Павлика. Да полно, наверное, все наврала эта рябая дура Пашка. Конечно, наврала. Ну как это может быть? Ведь люди же остаются живые.