Целомудрие
Шрифт:
— Это не дом, а землянка! — пренебрежительно сказал на уроке гимнастики Старицкий. — В леневский дом можно прямо с улицы на дрожках въехать.
Павел очень обиделся за дом, маму и себя.
— И пожалуйста, и пусть землянка! — дрожащим голосом проговорил он и в волнении разронял по полу тетради. — Ты можешь не приходить ко мне, если не нравится, а я очень доволен.
Насмешливые слова Старицкого подхватили и другие шестиклассники, и среди них сын богатого подрядчика Бочкарев. Схватив шест, изображавший на гимнастике пику, он
— Что это вы ржете, дурни, и рубахи полосуете! — закричал он и повел Павла в раздевальную комнату к сторожу. — Пойдем, Антип Антипыч зачинит.
Тут только Павлик вспомнил о своей беседе с Нелюдимом.
— Ты знаешь, Вася, ко мне приехала мама, — извиняющимся голосом проговорил он. — Теперь она будет жить в городе.
— Знаю, знаю. — Нелюдим ввел его в раздевальную. — Вот, Антипыч, зашей Леневу блузу: барчуки изорвали.
— А ведь теперь вам нагорит в пансионе, — сочувственным голосом заметил Антип Антипыч, принимаясь за иглу.
— Ничего не нагорит: изорвал Бочкарев, он и заплатит; мошна у папеньки его толстая, — возразил Нелюдим.
Пока Антип Антипыч, крутя головой, зашивал Павлику блузу, Пришляков и Павлик присели на подоконнике.
— А ведь я что-то и не видел тебя, Вася, — сказал Павел другу. — Не ходил, что ли, в гимназию?
— Пойдешь тут, когда фурункул на шее… — Нелюдим расстегнул воротник блузы. — Видишь? Температура до сорока доходила.
— А что это за фурункул?
— А то, чем барчуки не болеют, — ядовито ответил Пришляков.
— От плохой пищи бывает, — пояснил и Антип Антипыч. — Кровь дурная в животе заводится, и от ее прыщи!
— А я, Вася, кое-кому рассказал, о чем мы читали! — тихо сказал приятелю Павел, и так как Пришляков мигнул ему на Антипа Антипыча, он замолк. — И Умитбаев и Поломьянцев к нашему кружку примкнули, — сообщил Павлик в младшей раздевалке во время большой перемены. — Чтобы никто не узнал, мы всем и клички обдумали… А читать мы будем в пятницу, во время подготовки к истории, в четыре часа, в старом цейхгаузе, на вышке… Придешь?
— Конечно, приду.
Однако первое собрание «Кружка спасения» прошло не гладко. Из всех завербованных членов тайного общества, несмотря на принятие ими конспиративных кличек, на вышку цейхгауза пришло только двое: Пророк и Нелюдим — Ленев и Пришляков. Остальные, выразившие наибольшую готовность вступить в члены, а именно: Умитбаев — Дикий, Поломьянцев — Толстый и Зайцев — Тихий — ушли купаться на Урал, причем было сомнительно, точно ли пошел купаться Зайцев, а не просидел ли он у своей матери, которая, по его словам, заболела? Не явился на собрание также и Марусин, но у него была уважительная причина: к нему
С большими, тщательно обусловленными предосторожностями появился во дворе пансиона главный учредитель кружка Нелюдим. Павлик должен был встретить его как гимназиста «вольного», не проживающего в пансионе, у задних пансионских ворот, у бань и конюшни. Пришляков должен был свистнуть два раза в перепелиную дудку, извещая, что пришел, и Павлик со своей стороны должен был ответствовать ему свистом на окарине и затем снять щеколду у черных ворот. Убедившись, что пансионский двор пуст, он провел Нелюдима к цейхгаузу.
Дальнейший путь уже не представлялся опасным: пансионский цейхгауз за древностью использовался только в нижнем этаже, по фасаду, вышка же его, с полусгнившей лестницей, ежеминутно грозившей рухнуть, служителями не посещалась. Да и сама площадка была обнесена тесовыми стенами в рост человека: только войти в нее и лечь — никому не заметно…
И полчаса и час лежали на площадке Пророк с Нелюдимом, ожидая прибытия конспирантов.
— Вот всегда этак, — сердито проговорил Пришляков, очевидно уже имевший в этом отношении горький опыт. — Всегда эти барчуки брехуны: наговорят с три короба, а как дело — на попятный.
— Что же, все равно будем читать, — предложил Павел.
— Конечно, будем. — Нелюдим сейчас же достал из сапога серенькую брошюру.
— Еще раз посмотреть, не идут ли? — Павлик приподнялся над оградою площадки. — Нет, не идут, да и свиста не слышно.
И, откашлявшись, Пришляков начал читать.
Может быть, потому, что собрание было немноголюдным, как-то глухо и чуждо отдавались в сердце Павлика слова брошюры. Конечно, он негодовал на равнодушие, на инертность кружковцев, и как-то отдаленно гудел в его ухе голос Нелюдима, который тоже сердился.
— Видно, уж не придут, — проговорил в конце чтения Пророк, и Нелюдим начал снова засовывать в сапог брошюру.
— Конечно, надо сначала договориться окончательно, а потом уже действовать… Так или иначе, но собрание не состоялось.
Первым слез с вышки Павел и, удостоверясь, что никого нет поблизости, сигнализировал Пришлякову.
— Да, с барчуками всегда одна волынка! — сказал, прощаясь у пансионских ворот, Нелюдим. — Вот поеду после экзаменов в деревню — там более толковые парни.
— Это зачем же ты поедешь в деревню? — спросил Павел.
— Репетитором к одному купчаге на лето нанялся — детей его обучать буду. Сволочь купец.
— Так почему же?
— Потому что жрать надо, — резко ответил Пришляков.
И ощутил Павлик на сердце тревожные уколы стыда. Вот ему не приходится ездить на летнем отдыхе зарабатывать хлеб. За него хлопочет мама.
Неудача первого собрания несколько охладила пыл Павлика; а тут еще и из бесед его с кружковцами — с Толстым, Тихим и Диким — выяснилось их полное равнодушие к делу.