Целомудрие
Шрифт:
….. Ну, это все равно! — громко сказал Павлик и почему-то смутился.
И опять над ним зазвенел странно беспокойный и дразнящий смех Пашки.
— Кабы было все равно, то бы лазили в окно, а то дверь прорублена! — Пристально оглядев Павлика, она снова захохотала.
— Вот глупости! — крикнул Павлик и смутился еще больше.
Странно она смеялась, эта Пашка, странно глядела и говорила странное. Беспокойно, обидно и… враждебно становилось на душе Павлика от ее смеха и разглядываний.
— Я пойду к себе в дом! — строго сказал он и повернулся.
И снова за ним прозвенел загадочный
Среди ночи Павлик просыпается. С постели матери донеслись до него тревожные вздохи. Неужели это мама плачет?
— Мама, что ты? спрашивает он. подбегая к матери.
Не отвечает. Сдерживается. Однако ухо ловит неровное дыхание. Придвигается ближе Павлик, колено ударяется о замок сундука, на котором мать лежит.
— Ты плачешь, мамочка, отчет?
Он уже влез на сундук, забрался под одеяло и жмется к матери, дыша на ее руки.
— Зачем ты плачешь?
— Да. я плачу, — отвечает ему знакомый голос. Я плачу: с кем ты останешься, маленький, когда я умру? Кому ты нужен?
— Мама?.. вскрикивает Павлик и приподнимается на постели. — Мама, — повторяет он, и его крик переходит в тончайший шепот. Разве ты умираешь? Ты нездорова? Нет, мама, ты никогда, никогда не умирай. Мы вместе умрем.
Теперь мать успокаивает его, и они долго шепчутся кроткими, полными любви словами, от которых так теплеет на сердце. На большом и маленьком. Нет, конечно, умирать еще рано, надо жить. Павлик будет учиться, сделается художником или профессором, и они снова переедут жить в Москву и купят себе дом в двадцать четыре комнаты. В двух комнатах будут жить они двое, а в двадцати двух их гости, книги, картины и канарейки.
Оранжерея тоже у нас будет, доканчивает свой проект Павлик и, вздрогнув, снова жмется. А отчего мы сейчас живем в оранжерее? Разве дедушкин дом не наш?
Мать отвечает, что дом принадлежит им обеим, чти дедушка больше жил с теткой Анфой, а потому…
— А у паны у нашего не было денег? — спрашивает Павел.
— Нет, у папы не было денег.
— И мы жили хорошо, только пока был жив у нас папа?
— Да, маленький, мы жили хорошо, пока жил папа. Иди спать.
Послушно отходит на свой диван Павлик и залезает под простыню.
— И тетка Анфа — злая? — спрашивает он.
— Нет, не злая.
— А дедушка злой?
— И дедушка не злой.
— А отчет у него палец обрублен? На войне?
— Нет, не на войне, он набивал чучело. А ты спи. После расскажу.
Где-то в отдалении на селе лают собаки. Сначала одна, хриплая, как дедушка: «Гам-гам-гам». Потом тоненьким визгом заливается в ответ другая, словно злая Анфиса: «И-хи хи хи!»
Две громадные березы задумчиво шелестят своими седыми ветвями подле крыльца, за окном оранжереи.
— Господи, господи, помоги нам!.. — вздыхает на сундуке у стены мать Павлика. — Заступница усердная…
Дальше слов не разобрать, только движутся на белесых полосах рам острые тени и колеблется рука матери, точно крестится она… И все-то шепчет. Как неприятно в старом чужом доме. Как жутко в его потемках! Хоть бы скорее утро!
— Хр-хр… — доносится из-за заколоченной двери.
— Мама, что это? Мама!
— Там
И отчего это люди спят и храпят во сне? И плачут люди, и радуются, и молятся богу? Вот Пашка сказала: «Вы баричи», а мама плачет. Пашка еще сказала: «Глаза и брови черные» — и засмеялась. Зачем она смеялась? Что ей нужно? Павлик сказал: «Все равно», а она говорит: «Тогда бы в окно лазили». Она грубая. Не будет он подходить к кухне. Будет сидеть под березами и в комнатах. А во двор не выйдет. Опять лают собаки. И сначала сердится большая, а потом так жалобно подвывает ей маленькая тетка Анфа жалким, обиженным голосом.
Как все это странно! Зачем оно?
Павлик просыпается оттого, что все вокруг в комнате напоено алмазным солнцем, все искрится, блещет и точно дрожит.
Все шиты оранжереи выставлены из окон, и комната полна света. Странное побрякивание доносится со двора. Голоса бормочут незнакомые. точно смеются где-то и звенят серебром. Кто бы это мог быть?
В нетерпении, не дожидаясь прихода матери, бросается Павлик со своего дивана к окну. Приникает к стеклам и новое невиданное зрелище охватывает его. Пришли какие-то чужие женщины в красных платьях, и у всех на груди и в черных волосах нанизано серебро. И платки у пришедших повязаны не по-обычному: вот одна повернулась спиною, и зеленый платок свесился квадратом, а черная коса ее почти до земли.
— Мама, да что же это? — спрашивает Павлик у подошедшей матери.
Мать, отвечает:
— Пришли башкирки с ягодами. Мы каждый день будем к обеду ягоды покупать.
Торопливо умывается Павлик. Вдруг башкирки уйдут? Он непременно велит им приносить каждый день по пуду ягод, а деньги мама заплатит, тут нечего и говорить.
Знакомый визгливый голое доносится с террасы.
Ну, пришла тетка. Что ей надо? Пожалуй, она купит все ягоды, и им к обеду, Павлику с мамой, не останется ничего.
Выходит на террасу Павел и жмурится. Ну, какое яркое солнце! Как блестит оно меж облаками, как обжигает, слепит глаза! И опять летают и кружатся эти милые галки, только очень, очень высоко!
Гортанный, непонятный говор раздается волнами.
— Это моя племянник! Моя племянник из Москвы гуляла! — ломая, видимо для понятности, русскую речь, объясняет старой башкирке тетка Анфиса.
И ласково и устало улыбается старая женщина всем обожженным жарою лицом и говорит, блистая белыми зубами:
— Ай, хороша! Ай, хороша! Бик якши!
Теперь Павел приблизился к краю террасы и всматривается в башкирок.
Перил у террасы давно нет, высится она всего на аршин от земли, и все пришедшие бабы расселись по ее краю, свесив черные ноги и расставив подле себя большие берестянки, полные ягод. Ягоды красные и сильно пахнут.
Берестянки сделаны вроде ведер и глубоки. Тетка склоняется, встряхивает посудинку и спрашивает неучтиво:
— Почем, знаком, за чиляк?
Павлик видит, что берестянка называется «чиляком», а башкирка «знаком», — это ему смешно, но, вспомнив, как вчера он смеялся неуважительно в лицо тетке Анфе, сдерживается и склоняется над ягодами. И вот юная башкирочка, прелестная, как цветок, подает ему свою берестянку и говорит ласково: