Цеховики
Шрифт:
— Да, это есть, — глубокомысленно подтвердил я.
— Мне странно слышать, что вы так спокойно об этом говорите, — прищурился Ионин, собираясь и сосредоточиваясь, словно для броска. Он на глазах превращался в эдакого Торквемаду, великого инквизитора и борца за идею. — Вы же представитель власти.
— А что от меня зависит?
— Все вы так.
— От меня зависит найти убийцу и вывести на чистую воду расхитителей. И мне хотелось бы надеяться на вашу помощь.
— Я понимаю, — обличительный пыл у Ионина улетучился. — Все же зря вы сказали, будто я продался… Не
Он помолчал, нервно потеребил суетливыми пальцами кожаную папку, которую держал на коленях. Я терпеливо ждал, когда он продолжит.
— Всякое бывало. И с работы меня выгоняли. И через газеты травили. Однажды даже избили. Но такое… Когда начал я с Новоселовым воевать, он меня вызвал к себе в кабинет и издалека затеял разговор. Мол, чего вам не хватает? Можем посодействовать в решении разных вопросов. Коллектив У нас, мол, дружный, хороших специалистов ценим. Подсобим, если что… Купить меня решил. Путевками, льготной очередью на квартиру… Нет, какой негодяй!
— Как вы поступили?
— Я сказал, что, конечно, его уважаю, но буду и впредь бороться с недостатками. Второй раз он вызвал меня, когда я написал о нарушении ГОСТов при выпуске продукции в цеху. Говорил со мной все так же вежливо, но я видел, что он еле сдерживается. Видимо, моя жалоба его сильно задела.
— Именно по качеству?
— Почему-то да. Он мне сказал, что нельзя позорить коллектив, который держит переходящее Красное знамя. Что мои наветы кидают тень на все предприятие. Что если у меня есть какие-то претензии, нужно для начала высказывать их руководству, а не писать во все инстанции. В общем, старая песня. Потом сказал, что я сильно раздражаю народ своим поведением и у людей может прорваться озлобление в самых неожиданных формах. Вежливая угроза, дескать, костей не соберешь, если не замолчишь.
— А вы?
— А что я? Бояться этих супостатов?.. Через два дня домой возвращаюсь. Навстречу два молодых человека. Я и оглянуться не успел, как меня чем-то ударили, рот зажали и затащили в нежилой подъезд. Били несколько минут. Сперва какой-то липкой штуковиной рот залепили, чтобы не кричал… Знали свое дело. — Он вздохнул и снова затеребил пальцами уголок папки.
— Что дальше?
— Избили основательно. Я в армии двухпудовые гири тягал, но это когда было! Да и здоровенные были ребята, профессионалы. Один держал, а другой бил… Ну, это бы я еще вынес. Но они показали мне фотографию моих дочек. Откуда-то со стороны снято, когда девочки из дома в школу шли. Так вот, тот, что достал фотографию из кармана, поджег ее и сказал, что с Настюшкой и Леночкой то же самое будет. Только сперва их по кругу пустят… В общем, такое наговорил!
— А вы что?
— Что я?.. Для меня дороже моих девчонок ничего в жизни нет и быть не может. Пусть мы небогато живем. Не могу я им ничего дорогого купить. Но я всегда гордился тем, что мог сказать — ваш отец честный человек, никогда ни перед кем спину не гнул. Он всегда хотел что-то изменить, чтобы всем жилось лучше… Но тогда я подумал — есть такая цена, которой нельзя платить ни за какие принципы.
— Есть, — согласился я.
— Сказали:
— Да, досталось вам.
— Что я мог сделать? Куда мне было идти? В милицию? В прокуратуру? Вы знаете, что такое идти в милицию. Убили кого, изнасиловали? Где труп? Когда будет — тогда и приходите. В подвал затащили, били? Где следы? Всего один синяк? Тогда это дело частного обвинения. Устанавливайте, кто они, и подавайте на них в суд. Если найдете. Что, мафия угрожает? Да вы что! Здесь не Америка. Мафия на Западе, а у нас социалистическая законность… Мало я, что ли, с вами общался? Всегда одна и та же волынка. Правильно?
— В какой-то мере… Но не совсем, — отозвался Пашка. — Вы преувеличиваете.
— Ничего я не преувеличиваю. Никому ни до чего нет дела. Сколько сил, времени, здоровья убито на то, чтобы хоть немножко что-то изменить. И — стена непонимания… «Куда суешься? Больше всех надо?»
— Вы просто не признаете за человеком права на слабость. Вам бы жить в городе Солнца Томмазо Кампанеллы.
— Если б и был такой город, там бы тоже шкурники завелись. Человека не переделать.
— Вот именно.
— Ему или плетка государственная нужна, или хозяин, чтобы три шкуры драл. А так все будут только пить, гулять или воровать.
— Не такая уж плохая картина, — ухмыльнулся Пашка. И был за это удостоен убийственным взглядом.
— Кто были те двое?
— Не знаю.
— Вы их видели когда-нибудь раньше?
— Ни разу.
— Они называли друг друга по именам?
— Один другого назвал Виталиком.
— О чем они еще говорили? Можно было понять, местные они или нет?
— Один сказал: «В ментовку не ходи — не надо. Им никогда нас не найти. Мы на день приехали, кишки тебе выпустили — и домой. Так что смотри».
— Нездешние, — сказал я.
— Может, просто на понт брали, — предположил Пашка. — А сами живут где-нибудь в «нахаловке» и глушат самогон с утра до вечера. Можете хорошенько описать, как они выглядят?
— Сколько времени прошло… Крупные. Очень сильные. Атлеты… У одного что-то бульдожье в лице, нос какой-то… будто его прищемили.
— Ноздри вывернуты?
— Точно, — Ионин приподнял пальцем свою ноздрю. — Вот так.
— Ясно. А глаза какого цвета?
— Не помню.
— Может, голубые?
— Точно. У второго глаза были голубые.
— Вот так так, — покачал головой Пашка.
Судя по описаниям, те же два барбоса были последними гостями Новоселова (если, конечно, после них не заявился в дом еще кто-то, что маловероятйо). Любопытная получается картина. Знать бы еще, где искать этих людей. Надо носом землю рыть… Я резко вздохнул, как охотничий пес, учуявший запах добычи.
Ионин прочитал протокол. Ему не нужно было объяснять, где подписываться и что написать в конце: Ионин знал эту науку на пять баллов. Засовывая во внутренний карман пиджака чернильную ручку, он деловито спросил: