Цеховики
Шрифт:
— Пиво «Ячменный колос», бутылка чистая, мыть не пришлось, — неожиданно четко отрапортовала Надька — сработала профессиональная память на предметы стеклотары. Эх, если бы она столь же четко принялась описывать хозяев этой бутылки. Но куда там!
— А этого гаврика не видела? — Пашка протянул ей фотографию Бородули.
— Не, этого не видела.
— Он непохож на одного из тех двоих?
— Непохож…
Я получил все эти данные к вечеру. Было над чем поразмыслить. Мы сидели с Пашкой в моем кабинете и предавались дурному и скучному
— Пока все, что наплел Бородуля, подтверждается, — сказал я.
— Подтверждается, — согласился Пашка.
— Получается, приехал он на станцию один. Во всяком случае, в пивной он пребывал в полном одиночестве, пока не нашел себе хорошую компанию.
— Он мог потом вернуться на станцию и встретиться со своим напарником. Или пересечься с ним где-то у дачи Новоселова.
— Мог. Но… Судя по разговору в пивной, в тот день Новоселов обещал дать ему деньги. В руках у него был слесарный инструмент. Кузя был настроен на честную работу, а впоследствии на пропитие заработанных денег.
— И, не получив их, отправил хозяина на тот свет.
— Зачем при таком раскладе ему напарник? Тогда ведь убийство непредумышленное, умысел возник внезапно. Откуда взялся второй, с кем глушили коньяк и кого, возможно, видела соседка-старуха?
— Может, взял напарника, чтобы лучше справиться с работой по водопроводу.
— Судя по всему, там и справляться было нечего. Работа была почти закончена…
— Это еще бабушка надвое сказала.
— Осмотрим водопровод со специалистами, пускай скажут, какой там оставался объем работ… Мне кажется, легче допустить, что Бородуля действительно появился на даче один. Но до него туда заявились те двое, которых видела бабка из соседнего дома. Возможно, на станции именно их видели и Кузьма, и Надька Колченогая. Они побывали в доме раньше, чем Бородуля. Теперь вопрос — то ли они оставили в доме труп и Бородуля застал результат их труда, то ли они расстались с живым и здоровым Новоселовым, а потом заявился Кузьма, и его вражья рука нашарила на стене морской кортик. Ты какой вариант выбираешь?
— Не знаю.
— И я не знаю.
— Где же твоя следственная интуиция, Терентий? Ты Должен видеть человека насквозь, знать, когда он врет.
— Тебе бы все хохмить. Сам знаешь, как часто на этой интуиции и логике можно навернуться. Уверен, что человек говорит правду, а он водит тебя за нос. Или, наоборот, видно, что человек не сказал ни слова правды, физиономия блудливо-хитрая или растерянная, лепечет что-то. Так и хочется вкатить ему статью о даче заведомо ложных показаний, а потом выясняется, что он говорил сущую правду…
— Да знаю я, нечего меня агитировать.
— При таком раскладе мы не можем предъявить Бородуле обвинение в убийстве — нет ни доказательств, ни уверенности. Привлечь к ответственности тех двоих тоже не можем. Хотя бы потому, что не имеем представления, кто они такие.
— Будем искать. Проверять алиби. Копать окружение
— Здравствуйте, — услышал я голос начальника опер-части изолятора временного содержания. — Тут Бородуля поднял шум. Хочет тебя видеть.
— Если хочет, то увидит. Сейчас будем. — Я положил трубку и сказал Пашке:
— Бородуля без нас и дня прожить не может. Требует свиданки.
— Может, очередную повинную притаранит в клювике?
— Может быть. Поехали… Бородуля сиял, как медный таз.
— Слышьте, начальники, я вспомнил!
— Что вспомнил? Еще пару убийств? — спросил я.
— За кого ты меня принимаешь, — решил обидеться Бородуля. — А будете задевать мое человеческое достоинство — вообще ничего не скажу.
— И не говори. Тебе под вышку идти, а не нам, — хмыкнул Пашка.
— Трудно с вами, ментатми, говорить. Никакого обхождения. Одни угрозы.
— Кузьма, время — двадцать один час, — вздохнул я. — Тебе потрепаться не с кем? Ты нас для этого позвал?
— Я вспомнил, кто такие те два мордоворота, которых я на станции видел. Сказать?
— Ну, скажи.
— Тогда дай выпить.
— Ты чего, Кузьма, совсем опух? — взорвался я.
— Не, я без стопки говорить не буду.
— Может, тебе еще и бабу в камеру?
— На баб я давно уже ноль внимания. Выпить дай.
— Шиш тебе. — Я встал. — Через две недели дело в суд — и получишь свою сто вторую.
— Плевать мне. Я выпить хочу… Направляй.
Мы с Пашкой переглянулись. Нет, Кузьма совсем обнаглел. Палец в рот таким не клади…
Я отправился к начальнику оперчасти — майору милиции Строгину, который все еще сидел на работе, скучающе перебирая папки с делами.
— Коля, тут у меня клиент совсем обнаглел.
— На место поставить? Можно, — мгновенно отреагировал Строгий.
— Да нет. Обещал кое-кого продать, если стопку нальем.
— Нет, за это учить надо.
— А по-моему, надо налить. У меня времени нет с ним препираться. Дело на «глухаря» смахивает, шуму много. Пусть хоть ужрется, скот, лишь бы дело говорил.
— Меня освежуют, если узнают, что мы тут следственно-арестованных опаиваем.
— Кто узнает? Ты же «кум» здесь, у тебя вся информация.
— Е-мое.
— Чего переживаешь? Ширяться анашой даем, и то ничего.
— Ладно, чего уж там. А какие проблемы?
— Где найти. Не на плешку же к спекулянтам.
— Ох, прокуратура, вы похлеще наших сыщиков. А где соцзаконность? Где неукоснительное и твердое соблюдение? Где надзор и контроль?
— Ладно тебе без толку языком трепать.
— Свяжешься с вами. — Он взял ключи и открыл здоровенный, в человеческий рост сейф.
На полках в ряд стояли баллончики со всеми номерами «черемухи», лежал пакет с каким-то темным порошком, очень напоминающим анашу, выстроились в ряд несколько бутылок водки.
— С воли передать пытались. Боевые трофеи. Держи, от сердца отрываю.