Цецилия
Шрифт:
— Оба, слава Богу, здоровы. Эдуардом я доволен. Он славный малый, баронесса, за него я могу поручиться, как за самого себя, и он, я уверен, составит счастье своей жены.
— У него будет перед глазами пример отца, — сказала, улыбаясь, баронесса, — и он последует ему. Да, вы нравы, девушка, которая выйдет за Эдуарда, будет счастлива.
— Вы так думаете, баронесса? — живо спросил Дюваль.
— Конечно. Почему бы я говорила то, чего не думаю!
— О! Я думал, что вы мне сказали это для того только, чтобы что-нибудь сказать или доставить мне удовольствие.
— Нет, я вам отвечала согласно своим убеждениям.
— Ах! Ваше уверение меня очень
— Я не понимаю вас, господин Дюваль.
— Это доказывает, что мое намерение бессмысленно.
— Постойте, — продолжала баронесса, — кажется, я…
— Вы улыбаетесь, это меня успокаивает, я вам сказал, что Цецилия составила бы счастье мужчины, вы мне сказали, что Эдуард составит счастье женщины.
— Господин Дюваль…
— Извините, баронесса, извините меня, я знаю, что моя смелость велика; не подумайте, что я забываю расстояние, нас разделяющее, но, когда я вспоминаю случай, сблизивший людей, как мы, настолько далеких друг от друга, то начинаю надеяться, что этим Провидение хотело почтить и благословить мое семейство. Притом, баронесса, это было бы, не говоря о моем состоянии, которое я вам предлагал несколько раз, хорошо во многих отношениях; вы знаете, что торговля уважается в Англии. Мой сын будет банкиром. О! Боже! Я знаю, как ничтожно для дочери баронессы де Марсильи и внучки маркизы де ла Рош-Берто имя Эдуарда Дюваля; я желал бы, чтобы он был герцогом и миллионщиком; он бы предложил вашей дочери и то, и другое, как теперь предлагает триста или четыреста тысяч франков, составляющих наше богатство.
— Да, я плачу, дорогой господин Дюваль, потому что ваше предложение и особенно способ, которым вы его высказываете, тронули меня до глубины души; если бы решение зависело от меня одной, я бы протянула вам руку и сказала бы: «Ваше предложение не удивляет меня, и я согласна», — но вы понимаете, что я должна говорить с матушкой.
— О! Что касается до вашей дочери, — отвечал Дюваль, — то, может быть, она согласится: вот уже год, как мне впервые пришла в голову эта мысль, и я замечал ее обращение с Эдуардом. Конечно, она не любит его, я знаю, что девушке такой фамилии, как девица Цецилия, никогда не придет на ум, чтобы она могла любить такого ничтожного человека, как мой сын! Но я давно примечаю за ней, она не ненавидит его и решится за него выйти, узнав, что это доставит вам удовольствие. Но со стороны маркизы де ла Рош-Берто я признаю себя побежденным.
— Предоставьте мне устроить все, любезный Дюваль, — сказала баронесса, — даю вам слово употребить все старания.
— Мне кажется, баронесса, — проговорил Дюваль, вертя в руках аграф, — что при настоящем положении дел бесполезно…
— Дорогой господин Дюваль, — сказала баронесса, — между нами еще нет ничего решенного; вы это знаете. Но даже если бы и было решено, то Цецилии только четырнадцать лет, и мы можем говорить серьезно только через два года. Между тем, будьте так добры, окажите мне услугу, о которой я вас просила.
Господин Дюваль увидел, что надобно было ждать назначенный баронессой срок, встал и приготовился ехать. Тщетно баронесса просила его остаться обедать, Дюваль спешил сообщить своему семейству данную ему надежду и уехал, снова поручив госпоже Марсильи судьбу Эдуарда.
Оставшись одна, баронесса поблагодарила
Однако баронесса решилась на предлагаемый Дювалем союз не без колебания; она должна была взвесить все его выгоды, чтобы убедиться; как мы видели, она не хотела быть одолженною Дювалем и дала согласие под двойным условием согласия своей дочери и матери.
То, что ожидала баронесса, случилось: Цецилия выслушала все, что она ей сказала о своих предположениях, о будущем, с удивлением, смешанным с беспокойством, и потом спросила:
— Должно ли мне будет расстаться с вами?
— Нет, дитя мое, — отвечала баронесса, — напротив, это, может быть, единственный для нас способ не разлучаться.
— В таком случае располагайте мной, как вам угодно, — сказала Цецилия, — все, что вы сделаете, будет хорошо.
Цецилия, как предвидела баронесса, питала к Эдуарду братскую привязанность, но она могла ошибаться; не видав других мужчин, кроме Дюваля и его сына, она не знала, что такое любовь. Поэтому она согласилась без отговорок, особенно когда мать сказала ей, что это вернейшее средство не разлучаться.
Не то было с маркизой де ла Рош-Берто; после первых слов баронессы об этом союзе она объявила, что он невозможен и что она никогда не даст на него своего согласия.
XII. Человек предполагает…
В следующее воскресенье семейство Дювалей приехало, по обыкновению, к баронессе, которая приняла их одна. У маркизы была мигрень.
Никто ни слова не упоминал о женитьбе, но госпожа Дюваль обняла баронессу де Марсильи, Эдуард поцеловал руку Цецилии, и Цецилия покраснела.
Очевидно, все знали о проекте Дюваля, и он наполнял радостью сердца самого Дюваля, его жены и сына.
Что касается баронессы — она была печальна; в первый раз в триста лет ее семейство хотело вступить в неравный союз, и хотя она была убеждена, что это нарушение законов аристократии, которым покорялись ее предки, составит счастье ее дочери, но не могла победить в себе какого-то беспокойства.
Цецилия за несколько дней перед тем стала замечать, что здоровье ее матери ослабевает. Особенно в этот день лицо баронессы, вероятно вследствие душевного волнения, покрывалось то ярким румянцем, то смертельной бледностью; по временам она отрывисто кашляла. За десертом баронесса встала и вышла. Цецилия последовала за ней и нашла свою мать прислонившейся к стене коридора. Заметив дочь, баронесса спрятала платок, который держала у рта, но Цецилия успела заметить на нем кровь и закричала. Баронесса поцелуями заглушила ее крик, и обе вернулись в столовую.