Царевна Волхова
Шрифт:
Все это было ещё смутно, ещё не сложилось в единую и отчетливую картину. И очень медленно, постепенно прояснялось в её сознании. Для мечты нужны силы. А их у неё не было. Все силы отнимал шаткий мир настоящего, в котором она скользила, едва удерживаясь на ногах. Как по льду. Ее мечты похожи были на мазки акварели, расплывающиеся по воде. На обрывки строк ещё не рожденного стихотворения. На сон, который смотришь в жару, то и дело просыпаясь и проваливаясь опять... и оттого он разорван, бессвязен, но сладок. Как же сладостен сон о полете души в те края, где не ведают страха!
Да,
Как-то, вернувшись из школы, Эля подумала вдруг: "Я хочу домой!" Это было классе в первом или во втором - ей было в школе так скучно... Поймав себя на этой мысли, она тогда сама себе удивилась. "Но ведь я же дома... Я и вернулась домой. Так что ж это? Куда я хочу? Где этот дом? И какой он..."
С тех пор эта фраза накрепко прижилась в ней. И корни её живым сгустком силы начали заряжать Элин мозг. Они посылали ему свои токи и мозг откликался - он ожил. Точно вздохнул свободно... И фантазии стали воплощать зовы сердца. И тогда поняла Эля, что реальность станет ей интересна только тогда, когда сбудутся её потаенные мечты. Наяву! Мечты о Доме, в котором нет ничего невозможного.
Эля не задумывалась о том, что в пространстве, овеянном благодатью ангельских крыл, наверное нет места для Пана, для Лешего или Царевны, поднявшейся со дна вод... Об этом она не думала. Она просто в них верила, верила и ждала. Их всех. Всех, в ком сосредоточилась для неё тайна жизни, чистая как родниковая вода.
И теперь, когда жизнь подернулась пеплом, когда в самом начале пути девочка валилась с ног, пытаясь удержать маму... что могло помочь ей, кроме тех - желанных, придуманных, кого она полюбила больше живых...
Глава 5
СОМНЕНИЯ
В ванной слышался плеск воды - Эля стирала. Сенечка затих в своей комнате, видно, рисовал. Он очень любил рисовать, а в последние дни занятие это поглотило его целиком. Он мог часами сидеть за столом, изображая на белых листах нечто очень яркое, многоцветное и веселое. Чаще всего это были цветы и забавные волосатые рожицы. Правда, после пережитого ужаса и переезда Тася заметила, что рисунки его стали заметно темней. Рожицы и цветы исчезли, появились дерганные странные линии, значение коих трудно было понять. И Сеня угрюмо отмалчивался, когда мама или сестра пытались дознаться, что же это такое...
Тася лежала, отвернувшись к стене и укрывшись пледом с головой. В последние дни сон совсем покинул ее: хорошо, если удавалось забыться перед рассветом на пару часов.
"Нет, эти деньги трогать нельзя, -
– Нельзя, и ты не посмеешь! Это деньги детей и они неприкосновенны - мало ли, что с тобой может случиться..."
Бандитам она отдала шестьдесят тысяч долларов. Квартиру оценили в шестьдесят восемь тысяч и ещё три с половиной набралось за проданную мебель и антиквариат. Тася понимала, что эти вещи стоили неизмеримо больше, её попросту обобрали... но что было делать?
В уплату за нынешнюю квартиру в Марьино попросили заплатить за год вперед, сошлись на десяти месяцах: ушло три тысячи, по триста долларов в месяц. Переезд и самый примитивный ремонт обошлись в полторы. Что ж оставалось? Пшик! А ведь ни работы, ни своего угла не было, и тратить такие деньги за найм жилья было чистым безумством...
Тася не замечала, что в последние дни стала разговаривать сама с собой вслух. Шептала, бормотала что-то... Эля ничего ей не говорила, хоть эта новая мамина привычка очень её тревожила. Вот и сейчас, лежа лицом к стене, Тася играла в вопросы и ответы, шелестя словами как листьями на ветру.
– Семь тысяч... Семь! Что делать? Что же мне делать? Ведь надо где-то квартиру купить! Но где? За такие деньги в Москве не купишь. Смешно! Да и не только в Москве, сейчас меньше пятнадцати и в пригороде "двушка" не стоит. А если однокомнатную? Да нет, невозможно: как мы втроем будем в ней ютиться? Разве что, нары трехэтажные соорудить! Ох...
– она примолкла, тяжело и неловко приподнялась на локте и взяла сигарету.
– Не кури в постели!
– приказала себе, понимая, что приказа не выполнит.
– Ладно, только одну и больше не буду. Буду умничкой, пай-девочкой... правда-правда!
И заплакала.
– Как же ненавижу я этот город!
– выдохнула вместе с дымом - выдохнула зло, с горечью, лишь бы унять слезы.
– Москва-матушка! Хлебосольная! У людей от тоски глаза воют! Вслух не повоешь - так хоть молча, глазами...
Она задавила в пепельнице окурок и рывком поднялась. Подошла к зеркалу, большущему, бабушкиному, висящему напротив её диванчика. Откинула назад волосы, вгляделась... и, застонав, вернулась на скорбное свое ложе. Снова потянулась за сигаретой. Едкий дым заколыхался по комнате, слоистыми облаками поплыл...
– А, говори - не говори...
– Тася махнула рукой.
– Что ты все понять пытаешься, что все бормочешь? Пора на работу идти, а не валяться тут! А ведь не видит никто... никто не видит, что город мертвый. Кругом ахают: ах, как Москва хорошеет! Ну конечно, - краской подмажут старый фасад, чугунными решетками отгородятся от улицы, а внутри чтоб мрамора было побольше, да чтоб выглядело подороже... А рядом витрины с громкими названиями западных фирм - Европа! Европа, да... Только там любой самый нетерпеливый водитель пешехода пропустит, а у нас - бампером его, бампером... из-под колес едва-едва уворачиваешься! И как жаль стариков, у которых от обиды губы дрожат... не могу пройти мимо них, голодных! За что им такая старость? За что им город, превратившийся в зону, где гуляют воры в законе? Ох, да что это я?