Царевна Софья
Шрифт:
— Видно, и надеть тебе нечего, что в лохмотьях ходишь? Принимайся-ка, боярин, на старости за иглу! — насмехались вслед ему стрельцы.
Появление Черкасского в изодранной ферязи в Грановитой палате, где собрались и жались в кучку около царя, царицы, царевича и царевны Софьи дрожавшие от страха бояре, возбудило ужас.
— Не дадут они нам никому пощады! — вскрикнул боярин князь Одоевский.
— Сходи ты к ним, князь Василий Васильевич, — сказала царица Наталья Кирилловна, обращаясь к князю Голицыну. — Ты вразумишь их.
Софья вздрогнула. Она хотела возразить, но удержалась и, отойдя в сторону,
— Пойду и молю Бога, чтобы он помог мне моим словом одолеть их безумство! — перекрестившись, сказал твердым голосом Голицын.
— Стыдно славному стрелецкому войску творить такие бесчинства! — выкрикнул Голицын, став на последней ступеньке лестницы. — Или хотят стрельцы на все московское государство прослыть изменниками?
Стрельцы не дали далее говорить Голицыну.
— Не мы изменники, а вы, бояре, изменники; мы пришли сюда затем, чтобы взять тех, кто извел царевича!
— Не извели царевича! Милосердием Божиим он здравствует по-прежнему! — отозвался Голицын.
— Рассказывай! — крикнули стрельцы. — Мы лучше твоего знаем! Убирайся-ка, боярин, по добру по здорову! Ничего с нами не поделаешь, а станешь долго толковать, так еще хуже будет!
Без успеха вернулся Голицын в Грановитую палату.
— Пошел бы ты к ним, князь Иван Андреевич, — сказал Матвеев Хованскому. — Авось они тебя послушают.
— Иди, иди! — подхватили бояре. — Они все тебя любят, ничего дурного с тобою не сделают.
При появлении Хованского на Красном крыльце прошел на площади между стрельцами одобрительный говор.
— Зачем вы, ребятушки, пришли сюда? — спросил ласково Хованский, обращаясь к выборным, стоявшим отдельно от толпы. — Нешто мне не верите и через меня бить челом великому государю не хотите?
— Как не верить тебе! Да трудить тебя, боярин, не посмели, — простодушно отозвались некоторые из стрельцов.
— Так скажите мне теперь, зачем вы сюда пришли?
— Пришли мы к великому государю ударить челом, чтобы указал он выдать нам изменников, — отвечали с поклоном выборные.
— Кто же изменники?
— Возьми, боярин, эту роспись и представь ее от нас великому государю. Коли ты ее возьмешь, так и выборных мы посылать не станем. По ней он узнает, кто изменники, — сказал Чермной, почтительно подавая Хованскому бумагу.
Хованский и пошел с нею в Грановитую палату.
— Вот боярин, так боярин! — одобрительно кричали ему вслед стрельцы. — Говорить толком не грозит, а выспрашивает ласковым обычаем!
Они разбрелись по площади, терпеливо, по-видимому, ожидая, какой указ даст великий государь по их челобитной.
В Грановитой палате началось теперь совещание. Царевна заглянула в список, и на лице ее выразилась радость: в росписи не было никого из близких ей людей.
— Великий государь, — заголосил вышедший на Красное крыльцо дьяк, — сказал объявить вам, что тех бояр, которых вы требуете, у него, великого государя, в царских палатах нет.
— Нет, так нет! Мы и сами опосля отыщем, куда они схоронились, а теперь пусть нам покажут царевича. Хотим увериться, жив ли он? — заголосили стрельцы.
Прошло немного времени и на площадке Красного крыльца показались жильцы с метлами и с корзиною песку.
— Знать, патриарх хочет выйти, — заговорили
Действительно, вскоре показался протодьякон с большим крестом, а следом за ним, в низком белом клобуке и «пестрой» рясе, медленно выступал патриарх Иоаким. За ним шла царица с лицом, закрытым фатою. Неровным шагом приближалась она к золотой решетке, отделявшей площадку лестницы от входа, ведя за руку царя Петра Алексеевича, рядом с которым плелся царевич Иван Алексеевич. За царскою семьею нерешительно и робко двигались бояре, а между ними и оборванный князь Черкасский.
— Вот благоверный царевич Иван Алексеевич! — сказал патриарх, выдвигая его вперед и ставя его у самой решетки Красного крыльца. — А вот царь Петр Алексеевич! Оба они, благостью Божьей, здравствуют и в доме их нет изменников.
— Это не царевич Иван Алексеевич! — гаркнул один из стрельцов.
— Нам нужно его поблизости рассмотреть!. — подхватили на площади другие, и при этих криках несколько стрельцов приподнялись на плечах товарищей сбоку лестницы и перескочили за решетку.
Царица и бояре в страхе попятились назад.
— Ты ли это, царевич? — спрашивали стрельцы, дотрагиваясь и ощупывая Ивана Алексеевича.
— А здесь и никто не изводил меня, — тихо проговорил царевич.
— Царевич жив! — крикнули с Красного крыльца смотрельщики-стрельцы своим товарищам.
— Теперь он жив, а наутро злодеи изведут его! Нужно перебить бояр-изменников! — заревели в ответ стрельцы.
Толпа при этих криках грозно заколыхалась. Царица, ее сын, царевич, царевна Софья, патриарх и бояре кинулись в ужасе в царские палаты, тесня и давя друг друга, а ватага стрельцов, наклонив перед собою острые копья, дружным натиском, с оглушительным ревом бросилась на опустевшее Красное крыльцо. В это время загрохотало несколько пушечных залпов, направленных на дворец, и затрещали ружейные выстрелы. Задребезжали и зазвенели выбитые и треснувшие стекла, а испуганные стаи птиц взвились над крышею дворца и тревожно заметались под черною тучею. В это же мгновение молния серебристыми зигзагами промелькнула по туче, заволокшей все небо и нагнавшей почти ночную тьму. Ярко освещенная молнией, ревевшая толпа вдруг остановилась и притихла. Все сняли шапки и стали набожно креститься, когда вдруг над головами стрельцов грянул резкий и сухой удар грома, рванул сильный ветер, загудел, завыл и застлал всю площадь высоко взлетевшею пылью. Хлынул проливной дождь, и под шум разыгравшейся бури толпа с диким завыванием ринулась к царским чертогам.
XV
Среди смятения, охватившего Благовещенскую площадь и достигшего уже порога Грановитой палаты, отважно выступил перед разъяренными стрельцами боярин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, начальник стрелецкого приказа.
— Негодники, изменники! Как осмелились вы ломиться в государево жилище? — крикнул он на них. — Прочь отсюда!
Бессильна и бесполезна, однако, была эта угроза. Заслышав ее, рассвирепевшие стрельцы не только не присмирели, но ожесточились еще более. Они схватили Долгорукого и, раскачав его за ноги, с криком: «любо ли?» — сбросили с Красного крыльца на копья, подставленные их товарищами.