Царь
Шрифт:
— Откуда вы?
— Из московитского плена, как видите. Герцог сказал, что королевич Владислав очень плох и, возможно, ему станет легче, если он увидит меня. Поэтому он любезно…
— Черт бы побрал этого мекленбургского дьявола и его любезность! — Не выдержав заорал канцлер. — Сначала он пообещал угостить нас ядрами из своих пушек, а теперь проявляет милосердие к раненому королевичу.
— Он и вправду так плох? — Встревожено спросил Казановский.
— Все в руках божьих, — вздел руки к небу Новодворский, — а скажите, пушки герцога и вправду так страшны,
— Ваше преосвщенство, — выступил вперед Ленцкий, — я служу уже много лет и дрался с немцами, турками, шведами и, конечно же, московитами, но никогда не видел ничего страшнее. Не знаю, какой демон научил герцога и его людей этой премудрости, а только если они примутся за ваш лагерь хорошенько, то он и часа не продержится.
— Как вы попали в плен?
— После поражения нашего войска под Можайском, мы отходили к Литве, но на нас обрушился этот проклятый перебежчик Валуев. Нас было почти тысяча и никому не посчастливилось уйти. Я лишь чудом выжил.
— А вы, — обернулся Гонсевский к Юницкому.
— Я отступал в отряде пана Казановского старшего, возглавившего войска после смерти Ходкевича и исчезновения его высочества. Мы уже почти добрались до Литвы, как нас перехватили войска Прозоровского.
— Кому-нибудь удалось уйти?
— Не знаю, я был ранен в самом начале дела, и не видел чем все кончилось, однако слышал от московитов, что какой-то части наших жолнежей удалось спастись и добраться до границы. Там стоит отряд Храповицкого, и они не рискуют соваться слишком уж близко.
— Пан Якуб верен себе, — хмыкнул канцлер, — обещал, что не выступит против герцога и стоит на рубежах. Ладно, ступайте в лагерь, господа, вам надо отдохнуть.
— Шах и мат!
— Вы что-то сказали, пан Гонсевский?
— Шах и мат, — повторил рефендарий с мрачным видом.
— О чем вы?
— Вы не играете в шахматы, пан канцлер?
— Играю, но при чем тут это!
— Иоганн Альбрехт, или как там теперь его зовут, поставил нам шах и мат.
— Каким образом?
— Если бы эти трое были больны чумой, они нанесли бы куда меньше вреда.
— Да почему? Вы говорите загадками!
— Никаких загадок, пан канцлер, просто не пройдет и часа, как даже последний кашевар в нашем лагере будет знать, как смертоносна мекленбургская артиллерия и, что все наши войска уничтожены московитами. Никакого боя завтра не будет, ибо наши же жолнежи потащат нас к герцогу заключать мир.
Закончив переговоры, я направился в наш лагерь, где тут же приказал собраться всем командирам полков. Те, впрочем, ожидали моего вызова и вскоре собрались.
— Что у тебя Рутгер? — Без лишних предисловий, обратился я к Ван Дейку.
— Пушки готовы, припасов к ним довольно, — лапидарно отозвался голландец.
— У тебя Анисим?
— Все готово, государь, — хитро ухмыльнулся Пушкарев, — как солнце сядет, разожжём столько костров, что ляхом небо с овчинку покажется. Подумают, что вся ногайская орда к нам на помощь пришла.
— Корнилий?
— И мы готовы, ваше величество, — поклонился мой бывший
— Угу, королевич с этим проклятым ксендзом немного крупнее мышей, но проскочили!
— Меня здесь не было, — пожал плечами Михальский.
— Не гневайся, государь, — пробасил Вельяминов, — на свою беду сюда Владислав пробрался. Ладно ведь все получилось.
— Может и так. Про запорожцев вести есть?
— Есть, как не быть! Прорвались проклятые через засечную линию и хотели уже дальше идти, да прослышали про то, как ляхи под Можайском оконфузились, да и встали.
— Выжидают, чем дело кончится?
— Конечно! Это же такое крапивное семя, хуже татар.
— Хуже, не хуже, а просто так их отпускать нельзя.
— Позволено ли мне будет спросить ваше величество, — подал голос Корнилий, — что вы хотите предпринять?
— Сам не знаю, — пожал я плечами, — надо бы и поучить панов-атаманов, чтобы в другой раз и носа не казали в нашу сторону. Однако так, чтобы не переусердствовать. И лучше всего, что бы брат мой Сигизмунд, а также все сенаторы в Речи Посполитой были уверены, что казаки их предали и со мной сговорились.
— Раз так, — усмехнулся Михальский, — то и делать ничего не надо. Сейчас в Польше начнут решать, кто же виноват в поражении и лучшей кандидатуры, чем Сагайдачный им не найти.
— Ты думаешь?
— Конечно, казаки ведь для большинства магнатов и шляхтичей как кость в горле. Особенно когда стоит мир. Вот если случается война с турками или татарами, тогда про них вспоминают, дают им льготы, расширяют реестр, а как только гроза проходит — тут же забывают про свои обещания.
— Это верно, — поразмыслив согласился я, — самих себя обвинить не с руки, а вот Сагайдачного, за то что не поспел к сражению, в самый раз.
— Может его к нам переманить, — прищурился Пушкарев.
— Нет уж, — засмеялся я, — хватит с меня одного прохиндея!
— Грех тебе так говорить, царь батюшка, — состроил умильную рожу Анисим, — уж я ночи не сплю, все думаю, как твоей царской милости услужить.
План наш полностью удался. Едва занялся рассвет, из польского лагеря прискакали парламентеры, уведомившие мое царское величество, что ясновельможные паны-комиссары согласны на все мои условия и готовы подписать мирный договор. Польско-Литовская сторона соглашалась вернуться к довоенным границам и вернуть все захваченные ранее русские земли. За мной признавался царский титул, а в договоре вместо привычной для поляков Московии было написано — Русское царство. Согласны они были на обмен пленными, а также контрибуцию. Последняя была заявлена как компенсация за похищенные из Кремля ценности. Правда, Александр Корвин Гонсевский клялся, что среди вывезенного в Польшу имущества не было шапки Мономаха, но взамен, они соглашались уступить "Московскую корону" изготовленную для Владислава. После заключения мира, мы еще раз встретились с ним. Королевич был все еще плох, хотя его состояние, по словам О'Конора, внушало куда меньше опасений, нежели при первом визите.