Царь муравьев
Шрифт:
На Эйфелеву мы так и не залезли – я заявил, что с меня достаточно головокружительных высот, а Женя, оказывается, уже побывала там. Я думал, что покажу ей Париж, но именно она показывает мне город, и рассказывает, и для меня все раскрывается по-новому, не так, как в прошлый раз. Потому что я не знаю французского, просто ни бум-бум, а Женька, как выяснилось, свободно чирикает по-французски, да и по-английски – куда лучше меня. Память у подлиз работает будь здоров, это всем известно. Можно только позавидовать.
Интересно, а мэр Парижа уже стал фрагрантом, или не удостоен пока великой чести? Трудно сказать. Думаю, даже Женя этого не знает. Хотя среди финансовой олигархии Франции подлиз полным-полно (Ганс работает, не покладая рук), фрагранты все еще не афишируют свою принадлежность
Некоторые равнее прочих, это очевидно. И преимущество состоит далеко не в богатстве – Ivan Sazonoff давно стал мультимиллиардером и деньги волнуют его меньше всего. Главное – интеллектуальные показатели и генетическое здоровье испытуемого. Старательно декларируется то, что фрагранты ничем не отличаются от обычных людей, они всего лишь пациенты, получившие по медицинским показаниям доступ к новому фармакологическому препарату – эффективному, но далеко не безопасному. Действительно, известны десятки случаев, когда пациенты, даже успешно прошедшие тесты, умирали после инъекции в течение нескольких часов. Против Сазонова подавали сотни судебных исков – он либо выигрывал их, либо оплачивал без малейшего для себя урона. Потому что миллионы людей, отобранных по его методике и ставших подлизами, составляют основу гигантской финансовой империи, не имеющей государственных границ.
Они не рабы Ганса. Они даже свободнее обычных людей, потому что могут не задумываться ни о здоровье, ни о хлебе насущном – братья по крови поддержат их в любом начинании, выдадут беспроцентный кредит и помогут наладить дело. И все же никто из них не скажет открыто на улице: «Я – фрагрант». Потому что из тех, кто приходит в отделения «Sazonoff’s Remedy Inc.», тесты проходят не более пятнадцати процентов. Остальным остается только завидовать.
Я – не подлиза. Не подумайте, что не прошел тесты, мне даже не нужно их проходить. Ганс лично предложил мне стать фрагрантом, – из уважения, как ветерану «боевых событий», предшествовавших его выборам. Но я отказался. Трудно сказать, почему. Наверное, слова Мозжухина все еще сидят в моей многажды травмированной черепушке.
Сколько подлиз сейчас гуляет в толпе возле нас? Понятия ни имею. А вот Женя чует каждого из них. Подлизы вынюхивают друг друга моментально, но никогда не подают вида, что узнали, если находятся в публичном месте. Их время еще не пришло, пока они не стали господствующим биологическим видом и вынуждены вести себя скромно. Но станут, сомневаться в этом не приходится. Фрагранты не спешат. Им нельзя спешить, чтобы не поставить на дыбы остальное человечество. Подлизы врастают в общество незаметно, и столь же незаметно переделывают его.
Мы с Женей поселились в гостинице на северо-западе Парижа, недалеко от аэропорта Шарль-де-Голль. Добираться оттуда до центра далеко, сперва на электричке, потом на метро. Зато там дешевле – в самом Париже цены на номера заоблачные. Если учесть, что гостиницу нам оплачивают, то выбирать не приходится. Впрочем, жаловаться не на что: отель маленький, но современный и удивительно удобный. Отделка безлично-офисная – то, что у нас в России гордо называют «евроремонтом». В небольшой комнатке – двуспальная кровать, занимающая большую ее часть, комод, телевизор на кронштейне в углу, окно во всю стену, закрытое жалюзи темно-зеленого цвета. Курить нельзя, но мы и так не курим. Нам обоим очень нравится санузел. Это треугольник из пластика, намертво вдвинутый в угол комнаты – кремовый снаружи и ярко-оранжевый внутри. В нем умещается умывальник, унитаз и душ, хлещущий сразу со всех сторон. И еще в кабинке прекрасно умещаемся мы с Женей – конечно, лечь там негде, но ложиться ни к чему – мы делаем то, что нам нравится, стоя, прямо под теплыми струями воды. Очень
Еще не наступили сумерки. Мы с Евгенией спускаемся с Монмартра, держась за руки, многие оглядываются на нас и почему-то отворачиваются – наверное, мы выглядим невыносимо счастливыми. Каждые несколько минут к нам пристают местные негры. Негры смотрятся живописно – кожа у них иссиня-черная, одежды цветасты, на голове копна дредов – ямайских косичек, на узловатых пальцах – множество железных колец. Я не расист, к неграм отношусь спокойно. Монмартрские негры были бы ничего, если бы не доставали так сильно. Они очень хотят ваших денег, и готовы их заработать. Некоторые продают дамские сумочки, но таких немного. Имеются также наперсточники на французский манер – в руках у них три пластиковых стаканчика, и шарики куда больше, чем на бескрайних просторах России, а в остальном все тот же обман трудового населения. Большая часть негров предлагают дернуть за веревочку. Я наблюдал за процессом со стороны, но так ничего и не понял, потому что не знаю языка. Дернул за веревку – плати бабки. Все честно. Я дергать не стал, хотя предлагали раз сто. Денег у нас Женькой предостаточно, но не люблю тунеядцев любого сорта. «Get lost, guys! [32] » – говорю я им. Они делают вид, что не понимают.
32
Отвалите, ребятки! (англ.).
Кто финансирует нашу поездку в столицу солнечной Франции? Я так и не разобрался. Ясно, что оплата идет по линии фрагрантов, но за что, за красивые глазки? Женя уверяла, что мы едем по делам, и действительно на второй день мы зашли в какой-то офис в Дефансе – для этого пришлось пройти через тройную охрану и подняться на лифте на сто пятый этаж. Дело заняло минут десять : Евгения перебросилась парой слов с носатым мосье, подписала несколько бумаг и получила компьютерную распечатку, которую довольно небрежно сунула в свой рюкзачок. И ради этого нам выписали командировку на неделю с солидными суточными?!
Хорошо быть подлизой, что и говорить. Или, к примеру, любимым человеком подлизы – как я. Любимым человеком даже лучше: меньше знаешь – дольше живешь.
– Сколько раз ты была в Париже? – спрашиваю Женю.
– Пять, – она показывает открытую ладошку с растопыренными пальцами.
Я хмыкаю и затыкаюсь. Куда нам, простолюдинам, до фрагрантских аристократок? На языке вертится вопрос: с кем она здесь была, не могла же такая красивая девушка жить одна? Но лучше не спрашивать – вдруг ответит? Женя неохотно рассказывает мне о прошлом, лишнего слова из нее клещами не вытянешь. Да я и не хочу знать о тех, кто был до меня, потому что ревную к ним мучительно и безысходно. Лучше не знать.
Женька любит меня, хотя я не подлиза. Значит, я самый лучший. Во веки веков, аминь.
Мы доходим до знаменитой Пляс Пигаль – в реальности ободранной и непрезентабельной, садимся на автобус и едем к центру. Скоро начнет смеркаться, и, значит, пора подумать об обеде (то есть, в переводе на русский язык, об ужине). Сегодня, как и вчера, Женя тащит меня в Латинский Квартал, это ее любимое место. А я даже не подозревал о его существовании, когда был в Париже раньше. Нас, русских докторов вывезли с симпозиума в Германии во Францию на один день, и все время мы куда-то мчались с высунутыми языками: Эйфелева башня, вид снизу, Сена, вид сверху, квартал Дефанс, вид издалека, Лувр, вид сбоку, Нотр-дам-де-Пари, вид изнутри, Триумфальная арка и Елисейские поля, вид из автобуса, из безнадежной автомобильной пробки. Большую часть дня заняло путешествие в автобусе туда и обратно. И после этого я хотел рассказать Жене о Париже? Смешно.