Царь Дмитрий - самозванец
Шрифт:
Присягнув Владиславу как новому царю Русскому, бояре
стали рядить, кого поставить во главе посольства, которое должно было призвать королевича на престол и сопровождать его в путешествии в Москву. Присудили эту честь сомнительную князю Василию Голицыну, желая, возможно, дать себе роздых от его смутьянских выходок, наушничества и беспрерывных измен. Святые отцы во главе с патриархом Гермогеном, такими же, вероятно, мыслями руководствуясь, выдвинули от себя Федора Романова. Как он не хотел ехать, просто слезами обливался! Но его ловко урезонили.
— Должен ли королевич принять веру православную до въезда в Москву? — спросили у него.
— Несомненно! — ответил Федор Романов.
— Гоже ли кому-либо совершить обряд священный крещения новоизбранного царя
— Негоже, — ответил Федор уже не столь пылко.
— А ты у нас патриарх или кто? — поставили вопрос ребром.
— Патриарх, — пробурчал Федор, кляня, вероятно, в душе свое тушинское избрание.
Большой был мастер Федор Романов чужими руками жар загребать, но в этот раз ему самому пришлось в пекло лезть. Но и тут, воздам ему должное, он от линии своей не отступился. Владислав на престоле Русском ему был ни к чему, потому поклялся он дело уже сделанное расстроить. Кому поклялся? Мне и поклялся, о других же не ведаю. Перед отъездом Федор меня навестил, видно, и ему сердце подсказало, что больше нам не суждено свидеться. А в разговорах со мной он всегда держал себя открыто, казалось иногда, что не разговаривает он вовсе со мной, а размышляет вслух, смотря на меня как на истукана бессловесного. Тогда-то он и поведал мне, как мыслит Владислава от трона русского отвадить. Весь расчет был на глупость и жадность короля Сигизмунда, все интриги романовские на этом строились, все в эту ловушку попадались, и короли, и бояре, и худородные дети боярские, а уж сколько сами Романовы от собственной глупости и жадности претерпели — не счесть!
Щ|УЯ?
\
i Хотел Федор убедить Сигизмунда, что опасно ему сына своего малолетнего в Москву отпускать, что коварный народ московский может в любой момент бунт учинить и поступить с Владиславом так же, как с Димитрием и Василием Шуйским. G другой стороны, Русь слаба и в разорении великом пребывает, королю Сигизмунду не составит большого труда подчинить ее своей воле и самому воссесть на престоле. Тут-то голова у Сигизмунда должна пойти кругом от вожделения, порвет он договор подписанный о восшествии Владислава на престол и сам к Москве рванется, не разумея, что народ русский его никогда не примет, а у державы Русской, даже и в разорении великом пребывающей, достанет сил, чтобы перемолоть его немногочисленные полки. С такими планами и уехал Федор под Смоленск, в ставку короля польского.
Что там происходило, доподлинно не знаю, но могу представить. С одной стороны, тысячное посольство русское челом королю бьет и слезно умоляет отпустить королевича Владислава на царство, с другой стороны, глава того же посольства нашептывает, что делать этого ни в коем случае не надо. Отряд польский стоит в Москве и призывает своего короля о помощи в отражении приближающихся отрядов Димитрия, а Сигизмунд в это время со всей армией стоит под Смоленском, пытаясь второй уж год сокрушить твердыню. Федор Романов по-прежнему уверяет в слабости державы Русской и обещает положить ее к ногам Сигизмунда, но от призывов к смолянам сложить оружие отказывается, отговариваясь тем, что воевода Шеин закусил удила и ничьих приказов не слушается. Сигизмунд пытается убрать хотя бы одного соперника и посылает послов в Калугу, предлагая Димитрию отступиться от Русского престола и взять в удел в Польше Гродно или Самбор на выбор, в ответ несутся издевательские слова Марины: «Пусть король отдаст нам Краков, мы из милости пожалуем ему Варшаву!» Тут и у более умного человека, чем король Сигизмунд, мозги набекрень свернутся, тем более что продолжается это не день и не два, а неделю за неделей, месяц за месяцем. Такое, конечно, только на Руси возможно, мы, русские, горазды на такие шутки, недаром говорится, что умом Русь не понять, ее
сердцем чувствовать надо. А у европейцев, даже и у поляков, разве ж есть сердце, у них заместо него абак счетный.
Почти всего
Но я опять сильно вперед забежал. Надо возвращаться в тот бесконечный год. Как начался он гибелью Димитрия, так и завершился уходом его призрака. Это непременно должно было случиться, игру, которую затеяла Марина, нельзя продолжать слишком долго, она и так ее затянула, на мой взгляд, но ей на месте было виднее, да и мудрено было улучить удобный момент. Так бывает в любой игре, когда дела с каждым ходом складываются все лучше и лучше и нет сил и воли остановиться.
Удача действительно повернулась лицом к партии Димитрия. Все земли Русские возмутились известием о входе польских отрядов в Москву, немало споспешествовали единению и слухи о том, что король Сигизмунд не хочет отпускать сына в Москву и сам навострился занять престол Русский. Из Калуги полетели грамоты с призывами сплотиться и изгнать всех иноземцев из державы Русской, пока же резать всех подряд, где ни попадутся. К такому призыву не остались равнодушны даже те города и земли, которые раньше хранили верность Василию Шуйскому. Суздаль, Владимир, Коломна, Нижний Новгород перешли на сторону Димитрия, то же и Казань, которая чутко уловила слова грамоты о том, что страны европейские нам чужды и союзнику нас один, извечный — турки.
Лишь один человек пошел против мнения народного — Богдан Бельский, сидевший в Казани воеводою. Не учел, видно, что народ не бояре, на расправу скор и лют. Вновь низвергли Бельского, на этот раз с башни высокой, и растерзали в клочки, добавив еще одно имя в мой предлинный синодик.
Уже собиралось ополчение, чтобы идти на Москву под флагом Димитрия и утвердить на престоле царя истинного. Больше медлить было не можно, чтобы не повторилась история с походом Болотникова. И вот в середине декабря, почти ровно через год после тушинской трагедии, по Руси пронеслась скорбная весть о гибели Димитрия. И обстоятельства дела, как их передавали, очень напоминали те, давние. Димитрий-де отправился на охоту, но не со свитой своей, а с какими-то татарами, которые, мстя за некие обиды давние, изрубили его в лесу саблями. В Калугу привезли лишь обезглавленное тело, убийцы же бесследно растворились в степи. Сделано все, что и говорить, топорно, но Марина, видно, над всем этим не долго думала, главное для нее было в другом. Когда жители калужские и все войско стояли в молчании скорбном перед обезображенным телом того, кого они почитали своим царем, перед ними явилась Марина с ребенком на руках.
— Великий князь и царь Всея Руси принял смерть мученическую от злодеев подосланных, — возвестила она твердым голосом, — но оставил он по себе на радость всему народу русскому сына и наследника законного, царевича Ивана! — И она подняла ребенка над толпой.
— Так вот почему ты, матушка-царица, в монастыре обреталась и свой ясный лик нам не казала! — воскликнули сметливые калужане, обрадованные счастливым известием.
— Да здравствует царь Иван Димитриевич! — браво гаркнули казаки.
— Многая лета Месяцу Ясному! — подхватили все остальные, опускаясь на колени перед новообретенным царем.
Слово было сказано. Удовлетворенная Марина, милостиво кивнув народу, удалилась в свои палаты.
Доводилось ли вам сидеть в осаде? Нет? Что ж, вам повезло. А вот меня Господь два раза сподобил. Об ужасе, пережимом мною в Ярославле, я уж вам рассказывал, но тот ужас был короткий, как свист топора над склоненной на плаху головой. Во второй же раз суждена мне была пытка долгая, полуторагодичная, в голоде и холоде, и где — в Москве любимой, в Кремле родном! От этого страдания мои усиливались стократно.