БЫТЬ
Шрифт:
Только истинный Мудрец, только Священник от Духа способен определить степень человеческого раскаяния и, в редких случаях, произнести: «Ступай с миром, прощаются тебе грехи твои».
В том случае, когда кающийся приносит свою исповедь духовно близкому Человеку или кому-то, кто «просто» оказался рядом в минуту боли, пусть принимающий Исповедь помнит, что этот момент может определить всю дальнейшую жизнь кающегося. Пусть он исполнится благовейного и сострадательного внимания и склонит голову перед лицом Человеческой Боли. Путь он найдет немногие слова утешения, и пусть произносимые слова будут рождены в искренности
Часто ли задумывались священники, превращающие Исповедь в скучную и механичную процедуру, к чему обязывает их сам акт духовного доверия кающегося? Многие ли из них осознают, что недостойный исповедник способен внушить кающемуся отвращение не только к религии, но к самому акту духовного доверия и самораскрытия? Увы, ко мне приходили слишком многие, чье робкое, только проклюнувшееся стремление раскаяться было сокрушено на первой же исповеди.
Экзотерическая форма исповеди – исповедь перед имеющим духовный авторитет лицом – имеет свое отражение и в эзотерической Мудрости.
Подобно тому, как согрешивший приносит свое раскаяние ближнему или священнику, так духовный ученик исповедуется у своего Учителя или приносит свое покаяние непосредственно «к Престолу Создателя».
Учение о целительном раскрытии сердца и самостоятельной Исповеди подробно изложено в книге «Воззвание к Свету. Семнадцать практик самостоятельного духовного лечения» [148] .
Вот, например, форма исповеди Посвященных, предложенная средневековым магом Агриппом Неттесгеймским:
148
См. раздел «Исповедь омытого сердца».
«Исповедую всемогущему Богу неба и земли, видимых и невидимых, и всем святым ангелам Его и всем тварям на небесах и на земле, перед святым алтарем Твоим и Твоим величеством, что из грехов я зачат и в грехах, как дикий буйвол, вращался. Исповедую Тебе, святейший Отец, все прегрешения мои, так как я согрешил в гордости настолько сердца, насколько глаза, в пустой славе, в изяществе ума моего, зависти, ненависти, в жадности как к почестям, так и к деньгам, в алчности, в винных излишествах, пьянстве, в интригах и словах. (…)
Винюсь и признаюсь во всем, что согрешил, и признаю себя виновным в глазах Бога и грешником перед всеми людьми. Посему я, достойный наказания, упрашиваю вас, всех ангелов и святых Бога, в свидетели свои в день суда против диавола, врага и недруга человеческого рода, в том, что я во всем этом сознался с чистым и непорочным сердцем, так, чтобы не возрадовался недруг мой, что грехи мои блуждали во тьме, и чтобы я был исповедан перед Богом, Творцом моим».
Разумеется, Человек волен облечь свою исповедь в любую форму.
Исповедь, как акт раскаяния, неизбежно сопровождается искуплением.
Что такое искупление? Это такая точка во времени, за которой личность как бы раздваивается: отныне существуют «Я» и «НЕ Я», где «Я» – наша личность после процесса раскаяния, а, соответственно, «НЕ Я» – это та старая часть нашей личности, обусловленная кармой и заблуждениями прошлого, которая прекратила существование, развеявшись, подобно иллюзии.
За свою физическую жизнь Человек
Искупление, сопровождающееся смертью старой личности и рождением новой, может быть названо Инициацией души.
Состояние Инициации, отсекающее в нас прошлое от будущего и «землю от огня», передано в «Священной Терапевтике»:
«Ты пришел за Инициацией? Тогда приготовься к смерти, ибо пришло время старому умирать, а новому рождаться и крепнтуть. Но родясь заново – не узнаешь себя в прошлом,, и самому себе сделаешься чужим Человеком, так, что оглядываясь назад, скажешь: «Кто ты? Я никогда не знал тебя».
Так будь благословен припадающий с чистым сердцем к Источнику Святого Огня! Да пребудет в тебе Отец, и да продлится милость его над душою твоей вовеки, и пусть слава Его льется дождем на твоих детей, ибо они – есть будущее.
Входи. Кольцо Завета ждет тебя».
ГЛАВА XIII. КОРЕНЬ ИСТИНЫ
Альберт Больштедский, прозванный Великим, повернул массивный ключ в замке окованной железом двери. Открылась узкая, уходящая в темноту лестница.
– Фома! – позвал он. – Фома!
– Я здесь, Учитель, – донесся приглушенный голос.
– Дай свет.
Появился факел, который нес долговязый человек. Увидев бледное лицо своего Учителя и то, с каким трудом он держался на ногах, Фома Аквинский неодобрительно покачал головой и, перехватив факел, предложил руку.
Лестница привела в обширное помещение с каменным полом. В одной его части стоял длинный стол с множеством сквозных отверстий разной величины. В некоторые из них были вставлены кривые металлические трубки, едким концом подсоединенные к различного рода стоящим на полу сосудам, а другим – выходящие в некое подобие камина, вделанного в стену на уровне груди человека среднего роста. Это зрелище дополняли сложные приспособления для удерживания предметов на весу, кипы пергамента и широкие, массивные свечи с толстыми фитилями, по-видимому, используемые в качестве миниатюрного источника сильного тепла.
Большую часть другой половины помещения занимал тройной концентрический круг, расстояние между частями которого было покрыто четкими знаками, нанесенными углем.
Перед большим кругом был изображен меньший, в котором среди свечей стояла колба с зеленоватой жидкостью. Справа, в трех локтях от основного круга, сквозь дымовую завесу ароматических курений проступал алтарь. Над ним висело распятие, с четырех сторон окруженное письменами на выбеленной стене.
Все это было магической лабораторией второй половины тринадцатого века.
– Оставь меня, Фома. Я хочу побыть один.
– Но, Учитель, я думаю…
– Прошу тебя.
Вздохнув, Фома Аквинский толкнул протяжно заскрипевшую деревянную дверь и исчез в проеме стены.
Оставшись наедине с самим собой, Альберт Больштедский, тот, кого называли великим в магии, еще более великим в философии и величайшим в теологии, некоторое время стоял, пытаясь совладать с гнетущей его тяжестью. Затем, словно в приступе внезапной слабости, бросился перед алтарем на колени. Сердце его разрывалось от муки.