Шрифт:
Вой
Кто я? Волк или все-таки преданный пес,
Судьбой загнанный в дикую древнюю чащу?
Я отвыкну бояться проклятий, молений и слез,
И останется зверь, беспощадно и грозно рычащий.
Я поверю, что лаской хотят в западню заманить,
За краюхою хлеба всегда будут скрыты дреколья,
Но ночами по-прежнему буду с надеждой кружить
Я под окнами, молча и горько борясь с своей болью.
Позови – до последнего буду служить и спасать,
Пока видят глаза, пока сердце живое в груди.
Только
Не смогу. Никогда. Ни за что. И за это меня не суди.
Где рука, что пригладит лохматую серую шерсть?
Отзовись же, ответь, расскажи, где на свете живешь?
Суждено ли найти и к огню твоему мне подсесть,
Или сгину один и заплачет по мне только дождь?
«Твоя жизнь пуста!»
Еще толком не проснувшись, я, словно уклоняясь от удара, шарахаюсь в сторону и хватаю прислоненный к изголовью кровати меч.
О небо, как же я ненавижу эти потусторонние, звучащие на грани сна и пробуждения голоса! С тех самых пор, как в неполные шесть лет переполошил своим ревом задремавшую в детской няньку. Было чего испугаться: ребенок колотится в постели и картаво верещит – только что кто-то сказал ему: «Отца похоронишь осенью». Маменька, бывшая звезда оперной сцены, быстро утихомирила меня подзатыльником и энергичным встряхиванием, а через пару лет, в сентябре, парусник отца «Победитель гроз» погиб вместе со всем экипажем от удара молнии.
За два года службы в серых отрядах я навидался достаточно разной жути, но предсказания неведомых оракулов до сих пор смущают изрядно.
Комнату заливает лунный свет. Хорошо, что я ночую один, а то было бы сейчас даме сердца зрелище: длинноволосый встрепанный дылда в пижаме сидит на постели, подтянув к груди укрытые одеялом колени, и судорожно сжимает двумя руками черен меча.
Народ с кафедры душезнания в университете, увидев такую картину, может писать диссертации и складывать их пачками. Материала хватит.
А еще оборотню в полнолуние полагается принимать волчий облик и бегать по лесам, всецело отдаваясь своей звериной сущности.
Я вскочил, быстро оделся и покинул дом.
Улица тиха и безмолвна, как и положено в этот не то поздний, не то ранний час.
Меч, короткий кацбальгер, верный мой кошкодер, привычно прыгает в руку. Стойка. Согнутые колени, разворот плеч. «Восьмерка». Клинок идет от левого плеча сверху вниз наискось, за спину, поворот кисти, возвращение, петля над головой, снова налево, все сначала. Не прекращая движения, шаг вперед. Рука и меч передают друг другу власть, направляют движения, позволяя определять траекторию то силе мускулов, то тяжести клинка посменно. Когда меч на обратном ходу поднимается к груди, перебрасываю рукоять в левую ладонь и повторяю все в зеркалке.
Не стоять на месте, постоянно перемещаться – то приставным шагом, по квадрату, то резко меняя направление, разворачиваясь, бросая тело вперед или в сторону.
Когда наконец внутри порвалась некая душащая пленка, я смог вдохнуть полной грудью. Встал, запрокинув лицо, и звезды смотрели с высоты.
Только я могу судить, насколько пуста или значима моя жизнь.
Завести, что ли, собаку?
Вот уже полтора года прошло с тех пор, как я и мои друзья, Трэк и Мокрида, сдали лицензии наемников. Трэкул окончательно
Зимнюю сессию одолел без особого труда. Не так уж много на младших курсах предметов, которые я не изучал ранее, плюс уверенность человека, получающего второе высшее, к тому же отношение преподавателей. Некоторые из них были в той экспедиции, которую я сопровождал, еще будучи наемником, и они сами чуть ли не за шиворот притащили меня в университет. Да и прошлогодняя летняя практика уже показала, кто чего стоит.
В общем, жизнь вне серых отрядов наладилась, и в тот день, двигаясь в сторону дома из фехтовального клуба, где мне тоже удалось заработать некоторый авторитет, я пребывал в настроении настолько хорошем, что хотелось причинять людям добро. Очевидно, небеса об этом проведали и послали мне на пути…
Я не сразу вспомнил, как ее зовут. Мелица, Каталина, Клотильда… Камилла! Крупная девица в коротком, не по росту пальто, с кошелкой в руке топталась возле парадного. Прошел бы я мимо и внимания не обратил, но Каролина… Летиция… Камилла была особенной девушкой.
Полгода назад профессор Кикель, дама средних лет, чарующей красоты и поразительной стервозности, попортила немало студенческой крови. По предмету, который она вела, надо было сдать даже не экзамен – зачет, и преподавательница милостиво пообещала, что тот, кто напишет к определенному сроку реферат, может считать себя свободным. Народ радостно кинулся разбирать темы, даже не задумываясь о том, сколь причудливо и нелогично они сформулированы.
Да что, в самом деле, Кикель будет читать пятнадцать полноценных работ? Три раза ха! Нацарапать что-нибудь – и дело с концом.
Зачет с первого раза не сдал из всей группы ни один человек. Мне Кикимора, только взглянув брезгливо на тощую тетрадку, заявила, что сразу заметно – тема мне не интересна. (Оружие эпохи становления государства Сиргарен, дубины, примитивные луки да один отнятый у заморских купцов бронзовый меч на десять дружинников племенного вождя. Я сперва не поверил, что такая тема вообще возможна, не о чем там писать, потом перевернул вверх дном две библиотеки и чуть не довел до нервного срыва ветеранов нашего клуба, выжал все возможное – и вот что заслужил…) Я должен более серьезно отнестись к заданию, проработать тему, расширить список использованной литературы и принести работу через день на дом к преподавателю.
Пересдача была сплошным унижением. Кикимора восседала в кресле в домашнем халате и тапочках с помпонами, надетыми на босу ногу, попивала кофе, а я стоял перед ней чуть ли не навытяжку и отвечал на дурацкие вопросы человека, не имеющего об оружии никакого представления вовсе. Вернее, пытался отвечать. Зловредная баба перебивала, слова не давала сказать – и наконец, заявив, что со мной все ясно, чиркнула в зачетке заветное слово и чуть ли не ногой указала на дверь.
Бурля от обиды и возмущения как кратер вулкана, я скатился по лестнице, пинком распахнул дверь… И услышал слабый вскрик. На брусчатке перед парадным сидела женщина… Нет, девушка. Нелепо одетая, с неухоженными рыжеватыми космами. Рядом валялась кошелка, из которой выглядывал помятый каравай.