Быть драконом
Шрифт:
И это не шутка, это суровая реальность.
Дело в том, что за охрану Вещи Без Названия нам не платят, поэтому хочешь не хочешь, а работать нужно, причем не только за себя, но еще за двоих. Такие вот пироги с курагой.
То, что мы не берем с Большого Совета ни копейки, вовсе не означает того, что служим задарма. Просто мы выторговали нечто большее, чем деньги, и это «нечто большее» называется красивым словом «независимость». Это факт: возложив на себя исполнение долга по охране Вещи, драконы раз и навсегда вывели себя из-под компетенции Советов. И Черного – Великого круга пятиконечного трона. И Белого – Большого
Вообще-то, положа руку на сердце, мы и раньше не особо подчинялись Советам, точнее сказать, совсем не подчинялись, но. постоянно ощущали с их стороны жесткий прессинг. Нам то и дело говорили: «Да, господа, любезные, вы не люди, вы драконы, но вы маги, причем поголовно, так что будьте любезны». И предъявляли разумные аргументы, почему должно поступать так, а не иначе. Мы же в ответ упрямо заявляли: «Да, мы маги, но мы не люди, так что отвалите от нас со своим общим аршином». И, не желая быть ручными, жили по своим правилам, без какой либо оглядки на мнение регуляторов колдовского мира.
Ни к чему хорошему такое положение дел не приводило. Излишняя подозрительность со стороны магов-людей выливалась в постоянные инсинуации. Когда по частной инициативе, когда реализуя решения своих собраний, но они постоянно чинили нам всяческие козни. Ну и за нами, конечно, не ржавело. И тянулось вся эта бодяга веками. Но теперь-то – слава Силе! – все вопросы на этот счет сняты. В этом и заключается наш гешефт, бакшиш и форшмак.
Пока я принимал душ, Ашгарр зажарил десяток яиц на сале и по-мужски крупными ломтями порубил в салат огурцы-помидоры.
– Водки дай, – попросил я, когда он выставил сковороду на стол. – Или, знаешь, лучше горилки. Она под шкварки лучше ляжет.
– Сегодня, между прочим, и часа не проходило, чтобы ты не поддал, – выразил мне свое фи Ашгарр.
– Ты что мне, мама? – возмутился я.
Он напомнил:
– Я тебе не мама. Я тебе ты. А ты мне я.
– И что с того?
– Да ничего, просто в Ночь Полета у нас одна печень на всех.
– Не ной, я почищусь маслом расторопши.
Ашгарр ехидно хмыкнул, но бутылку из бара все-таки вытащил. Почему-то – рома.
– Отчего так затейливо? – удивился я. – Не слишком ли эклектично – ром и жареное сало?
– Я говорю тебе: Сибирь и этот иней где-то инде… – выставив бутылку на стол, начал он.
– Вот ром ямайский, как имбирь, как лихорадка желтых Индий, – закончил я строфу.
После чего налил и выпил.
– Ты, Хонгль, натуральный алкоголик, – глядя на меня, поморщился Ашгарр.
– Это на меня так наш город действует, – неожиданно придумал я для себя свежее оправдание.
– При чем тут город?
– Как это при чем? Есть города, в которых пить не тянет, а есть такие, где нельзя не пить.
– Ой ли? – не поверил Ашгарр.
– Точно говорю, – проглотив прожеванное, сказал я. – Привести пример?
– Давай.
– Балабанова режиссера знаешь?
– Ну.
– После второго «Брата» затеял снять
Я посмотрел на Ашгарра – знаешь? Ашгарр пожал плечами, дескать, нет, не знаю. Пришлось напомнить:
– Ну тот Бин, который у Джеймса Кэмерона во всех фильмах играет.
Ашгарр кивнул – вспомнил.
– Так вот, – продолжил я. – В Нью-Йорке отсняли все эпизоды без проблем. В Норильске отсняли. Приехали в город – и все. Майкл запил, начал выпадать из кадра. Помучились парни с ним, помучились – и забили на это дело. Так ни одной сцены и не сделали. Короче говоря, погиб фильм. Не сняли и уже не будут снимать. Никогда. Ушел поезд. – Я подергал за воображаемый шнур. – Ту-ту.
– И вывод?
– Очевидный. Этот город располагает к питию.
– Ерунда. Я-то ничего такого на себе не чувствую.
– Значит, тебе прописан другой город, – нашелся я. – И возможно, в том, твоем городе мы с Майклом Бином были бы трезвенниками.
– Левые отмазки, – пригвоздил меня к позорному столбу Ашгарр.
Я ничего не ответил, сосредоточился на харче, но через время стал краем глаза наблюдать за своим собратом. Его явно что-то мучило. И по лицу было видно, и так, через флюиды, ощущалось. Но я прежде – эгоизм, конечно, и душевная черствость, да и уж больно голод терзал – прикончил глазунью, вычистил дно сковородки коркой и выхлебал сок со сметаной из салатницы, только потом спросил:
– Чего мнешься?
– Да так, ничего, – ответил Ашгарр и отвел глаза.
– Чую, новый шедевр изваял?
– Угадал.
– Не терпится предъявить релиз на суд?
Он скромно промолчал, лишь плечами пожал.
– Не жмись, неси искусство в широкие массы, – подбодрил я.
Несколько лет назад Ашгарру пришла в голову мысль, что стихоплетством под гитару, которым он занимается для себя пару веков, можно зарабатывать деньги. Поначалу попробовал выступать в клубах, практикующих живую музыку, но больших денег ему-мне-нам это не принесло. Но вот как-то раз пронырливый Кика свел его с правильными людьми, а те – с одним неглупым (когда-то местным, а ныне столичным) продюсером. Два дня и три ночи шушукались они как шерочка с машерочкой у нас на кухне, и в результате их бдений родился студийной проект, известный под названием «Честная Йо». Сочиненные на коленке песенки народу глянулись, клипы прошли на ура, и вскоре под виртуальный образ была найдена смышленая девчушка, которой сунули в зубы фонограмму и запустили на орбиту. Теперь Ашгарр время от времени получает на счет в банке неплохие Деньги, что повысило его общественный статус в собственных глазах. В моих – не повысило. Я и без того его очень уважал. Как самого себя. Безотносительно к тому, что он это и есть я, а я – это он.
Пока Ашгарр ходил за инструментом, я не тратил время даром: нацедил себе еще полстаканчика самогона из сахарного тростника и хлопнул за все хорошее. Самогон, кстати, был никаким не гавайским, а кубинским. Но мне это было все равно.
Притащив гитару, Ашгарр, как это у музыкантов водится, некоторое время ее настраивал. Я такое вытягивание жил называю выпендрежем. Терпеть ненавижу.
Наконец он перестал мучить колки, исполнил проигрыш и запел под энергичный перебор новую песенку Честной Йо: