Былинка в поле
Шрифт:
– Что-то плясать охота!
– вскидывал рыжую голову с зализанной проплешиной от лба до розовой макушки.
А на кухне Автопом хвастался своему сотоварищу Семке Алтухову и Захару Острецову, отворачивая ворот рубахи и показывая укушенное плечо:
– Во как!
Острецов усмехнулся.
– Марька честная. По нашим временам - это чудо, - сказал Семка. Только ты больше никому не хвались:
позавидуют или не поверят. Теперь уж все концы в воду спускай, отбегался, распрощался с волей.
"Плохо мне, ох как
– Захар, мрачнея, не мог поднять глаз на Автонома.
– Почему я не взял Марьку?
Отец не отдал бы, по глазам видел, не отдал бы. Красивая пара сравнялась... Уж не повыдуло ли из моей души все тепло? Надоело мне умиротворять людей, уговаривать, выслушивать себялюбивые речи... Уж прижму я вас!"
На молчаливого Автонома напала говорливость, и начал он приставать к посмуревшему Острецову:
– Захар Осипович, давай тебя женим, а? Хорошая девка у дяди Ермолая Люська. Я бы сам женился, да сестрой двоюродной доводится мне.
Захар вытащил из портфеля несколько купюр займа индустриализации:
– Бери!
– жестко сказал он, у гну в лобастую голову.
– Мне-то еще зачем?
– Автоном мгновенно, как на резком свету, сузил глаза.
– Как отставанка с хлебом - ко мне, с займом - опять я за всех?
– Без индустрии нас растопчут другие державы.
– Нас не стопчешь, мужик - как трава, по весне за силу возьмется, встрял Кузьма.
– Татары не стоптали...
Острецов отстранил локтем Кузьму:
– Не суйся не в свое дело, дядя Кузя.
– Не тронь батю...
– придушенно выдавил Автоном.
– Нехай воробей поклюет меня...
– сказал Кузьма.
– На, ударь.
– Одумайтесь, гости дорогие!
– закрутился Отчев.
– Автоном, иди к молодой... чего ты с нашим братом вязнешь.
Но Автоном, сутулясь, засунув руки в карманы, лишь отступил к печке.
– И ты, Захар Осипович, нашел времечко со своими займами, - упрекнул Отчев Острецова.
– Вам же, дуракам, желаю добра, пока не пропили деньги. Обогнать ыы должны их опять же ради вашего счастья. Мне-то что за болесть? Я одинок, вы, счастливчики, женитесь, плодитесь, а я изматываю свои нервы...
– Там, за границей, на машинах мчатся, охально и разгульно газом смердят на весь белый свет. До смерти не захлестнуться бы, норовя уравнять свою рысь с ними, - вслух раздумывал Кузьма.
– Раненько отошел Ильич, выпали вожжи из рук его на самом ухабистом пути... А теперь кто только не тянет к себе вожжи - один вправо, другой влево. Задергают державу, губы в кровь изорвут. Я тоже толкал плечом воз из грязи, пока в глазах не потемнело. Теперь отскочил на обочину, - не ровен час, попятится колесница, раздавит.
– Политик ты, борода дремучая, - ронял Острецов, остывая.
– Кучерить должен один, - стоял на своем Кузьма.
– Царя захотел?
– уже с привычным подшучиванием поддел старика Острецов, подмигивая Автоному.
– Без
Нехорошо было на душе Автонома, стоял у печп, подпирая плечом косяк. Мучили с Захаром друг друга перебранкой, будто легкие надрезы по сердцу ножом проводили. Скоро ударит двенадцатый час вековечной жпзпн села... Рязанский поэт-горюн, мечась, плакал перед те:,г.
как голову сунуть в петлю: железный гость тянет к горлу равнин пятерню... "Пить я не умею, в петлю меня пока не тянет", - думал Автопом, едко жалея и презирая горькую слепоту этих близких ему людей.
– Такая судьба у России. Размечтается, на птпчек глазея, в песнях позабудется, глядь, а у других новая мапшнцшка засвистела. Очнется Россия, давай догонять, только лапти с избитых ног летят ошметками, - почти себе под нос бормотал Автоном и, подхваченный тяжким чувством перечить Острецову, добавил далеко не то, что думал: - Видно, вываливай язык, а заграницу обскакивай. Не ты, говорун-активист, а мы захлестнемся в этой гонке. Ты будешь только горлом трудиться...
– Чьим ты голосом запел?
– снова подступил к нему Острецов, избычившись.
Автоном сжался.
Семка положил руку на плечо его - дрожало оно, как у собаки перед рывком на зверя.
– Возьми, Автоном, докажи, что ты комсомолец, - упрашивал Семка.
Автоном вынул из кармана несколько ассигнаций, положил на стол, потом пересчитал полученные от Острецова облигации, взял с загнетки сппчкн, чиркнул и поджег одну облигацию.
– На, прикури, Захарка!
Кузьма горой встал между сыном и Острецовым.
– Смолчи, Захар, уговоритель и наказатель. И ты, Автономша, пдп к молодой, - повелел Кузьма.
– Какого лешего не поделите?
– А об этом, дядя Кузьма, мы потолкуем с Автономен:
как-нибудь в темном уголке, - сказал Захар. Шагнул было в горницу проститься с Марькой, но натолкнулся на локоть Автонома.
На третий день после свадьбы Семка Алтухов вызвал Автонома на комсомольское собрание хлебовской ячейки, а Тимка Цевнев, член волостного комитета, после горячих споров добился своего: исключили Автонома Чубарова из комсомола за венчанпе в церкви.
С топ поры и закачало Автонома из стороны на сторону.
Знаток людских душ дядя его Егор-пи объяснил родным и близким так: высоко-де вознесся синеглазый и, чтоб спуститься, стал ловить мякпну, летящую с токов, и вить из той мякины веревку, а его раскачало то в Казань, то в Рязань, а то в Астрахань, и болтался он до сё дня между небом и землей. Долго ли удержит его веревка и куда, сорвавшись, упадет он неведомо.
– Становись, Марья, за хозяйство. Учись женской науке не давать себя в обиду, детям матерью быть, мужу - советчицей, а не потатчицей. Только с виду простая бабья забота, а на ком дом-государство держится? Мужик - работник, вояка. Нынче жив, завтра - война сожгла.