Бых. Вторая часть
Шрифт:
– У нас Воронежская АЭС уже десять лет реактор ждет, а мы будем в Восточный Босфор деньги вкладывать…
– Выключи, – потребовал Гоша.
– Ты посмотри на него, нам нашего же вице-премьера переводят! Ну не мудак ли – в Москве на турецком переговоры вести?
– Выключи, – побледневшими губами повторил Гоша.
Лера посмотрела на Гошу, на изображение, снова на Гошу. И ее осенило. Она поняла, почему он так отреагировал, почему ей все время казалось знакомым Гошино лицо. И даже догадалась, хотя упускала, как именно, что Хайруллин тоже в курсе.
Выключать, впрочем, стало не обязательно: на экране поползли стрелки энергоснабжения
– Что, за Романова будешь голосовать?
– Я ни за кого не буду.
Накал геополитических страстей возрастал. От энергообеспеченности Леванта перешли к обстановке на Аравийском полуострове. Военные базы США, Канады и Англии на западе и юго-западе, китайские и индийские на востоке и юго-востоке, российские на северо-западе и северо-востоке, турецкие на севере. Хиджаз, Неджд, Асир, Джебель-Шаммар, Йемен, Сокотра, Хадрамаут, Оман… Леру позабавила новая абракадабра. Она подумала, что карты – это вроде оптической иллюзии: случайные названия, флаги и пиктограммы, складывающиеся в знакомые предметы наподобие облаков. Ветер посильнее – и будет новая форма. Она пошевелила губами, шепотом озвучивая увиденное, и хихикнула – ни грамма смысла.
– Это почему?
– Да мне все равно. Я собираюсь уехать. Скоплю деньги и свалю.
– Куда это ты собрался? – спросил Эдуард тоном человека, подыскивающего шутку. Гоша подождал, пока заготовленные остроты притупятся.
– В Бразилию.
– С каких пор русскому человеку пальмы милее березок?
– Там тепло. Там океан. Там самба. Там люди улыбаются. Там все не как у нас.
– И шанс получить на улице пулю раз в пять выше, – вспомнила статистику Лера.
– Ну, значит, с полицейским опытом там работа найдется, – враждебно посмотрел на нее Гоша. – Язык только подучить.
– Нет, ты серьезно, что ли? – не поверил Эдуард.
– А что здесь ловить? – Гоша будто улыбался с опущенными уголками рта: снова презрительная насмешка над чем-то. – Ни одному из политиков дела до нас нет. Да нам самим ни до кого дела нет. И ты, Лер, такая же.
– Я? – вздрогнула она, как разбуженная на уроке ученица.
– Ну, это уж ты за себя говори! – вступился за Леру Эдуард. – Я не пойму: откуда такие настроения?
– Да оттуда, что ничего не изменится. В этой стране испокон веку к народу прислушиваются, только когда он достает дубину. А когда он достает бюллетень, им подтираются. Послушай меня как недоучившегося историка. Никто Романова не пустит в Кремль. Создали видимость конкуренции. Ты думаешь, он в администрации президента не отчитывается?
– Да откуда тебе все это известно, недоучившийся историк?
Гоша промолчал, глядя слишком спокойно – и от этого неспокойно сделалось Эдуарду. А Лера подтвердила:
– Он знает.
– Да кто тебя заставляет государство любить? Романова любить, Седова любить? – «Не-не-не», – непонятно попыталась предостеречь Лера, но Эдуард не обратил на нее внимания. – Ты дело свое люби. Добрых людей вокруг люби, не пропускай их.
– Я просто хочу уехать в другую страну. Все. Это не стоит твоей тирады.
– Да почему? Ты думаешь, другие лучше?
– Для меня не так важен дурной пример других стран, как добрый пример собственной страны, – явно процитировал кого-то Гоша.
– О-о-о! Я эти речи узнаю. Говорят, что ничего тут не изменить, чтобы
– Да, – смягчился Гоша. – Это неплохо.
– Ну! А эти болтуны в жизни ничего не добились. И вот – удобное оправдание: да просто ничего нельзя изменить!
– У нас сотни людей сидят в тюрьмах, потому что все-таки пытались.
– О, я встретила одного недавно! Хороший парень.
– Да помолчи! – отмахнулся от Леры Эдуард. – Гоша, мальчик мой, на хрена ты форму надел?
Это «мальчик мой» заставило Гошу вздрогнуть, и малейшая расположенность в нем исчезла. Медленно он произнес:
– Видимо, чтобы вырасти из нее.
Эдуард был потрясен; а потом, сбросив оцепенение, неожиданно вдохновенно заговорил:
– Был у меня товарищ на юрфаке. Голова у него была отличная, но вел себя как рок-звезда, которая только и ждет, когда уже можно разбить гитару. Однажды на экзамен по политологии он приперся посреди трипа, такое задвигал, что препод его три часа не отпускал, а потом на основе его ответов написал диссертацию. Сейчас, кстати, этот препод – замминистра юстиции.
После вуза мой товарищ устроился в филиал какой-то нашей фирмы в Берлине. После переезда мы еще иногда общались, а потом, как оно бывает, связь разорвалась. Дюже ему понравилось пшеничное пиво, кебабная в Кройцберге и отвязные тусовки в Нойкельне. Я один раз хотел написать и забыл, второй, а потом вроде как в другую жизнь сообщение отправлять.
И вот сидел я как-то на ночном дежурстве. Тогда, помните, ТЮЗ террористы захватили, кадры еще те: выбегает наш спецназовец с ребенком, а их в спину из окна расстреливают. Лазаю в комментах. Там, понятно, фрик-шоу. И вдруг смотрю – ник знакомый. Пишу – юрфак, такой-то год? Да, говорит. Ну, и – Эдуард! Данила! Слезы, поцелуи.
Что, спрашиваю, за фигню ты пишешь? А у него в комменте было, дескать, что вообще делает русский солдат в этом городе. Я ему, пока ник не разглядел, ответил: «Как видишь, ребенка пытается спасти». Он отвечает: «Спасать никого и не пришлось бы, если бы российская армия не совалась в другие страны». А тут я уже обратил внимание, кто пишет.
В общем, в начале Глиняного десятилетия товарищ мой слегка тронулся умом и сбежал от калмыцкой бронетанковой кавалерии в Канаду. А кому в Канаде нужен специалист по российскому уголовному праву? Жена с детьми в Москву вернулась. А он не мог! Я совсем не возражаю против того, где ему жить. Я, может, и сам мечтаю об итальянском винограднике лет через двадцать. Но ты слышал бы его разговоры! Как он купается в ненависти, как он просит больше убийств, как он наслаждается нашей кровью! Страшно, что ему не приходит в голову вместо этого призывать всюду: «Больше любви, больше жизни и пусть никто не гибнет!» Разве такая победа не лучше?
«Был злодеем погибший ребенок? Не был. Был бы ли солдат, шедший защищать ребенка, злодеем?» – «Никто не заставлял его надевать форму, и никто не звал его в эту страну». – «Пусть даже так. Но ты обвиняешь восемнадцатилетнего паренька в том, что ему не хватило своих мозгов, и радуешься его смерти, будто он не имел шансов измениться. И это ты говоришь!» – «Я не радуюсь ничьей смерти (хотя он радовался). Я лишь отмечаю факт: он добровольно нарисовал мишень на своей спине». – «А ребенок?» – «А за ребенка я виню Россию».