Bye-bye, baby!..
Шрифт:
На любовь-адвоката, к примеру. Не проигравшего ни одного дела и вытаскивающего такие безнадежные случаи, что просто диву даешься. Любовь-адвокат (чернокожая, амбициозная, напористая, с дальним прицелом на президентство, настоящая self-made вумен) нашептывает Сардику: не сходи с ума, старичок, не веди себя, как клоун! С чего ты взял, что ангел направился в этот хренов дом политтерпимости? Он вышел возле метро много часов назад и навсегда забыл о существовании красномордого альбрехтика; и чем бесцельно ошибаться здесь, шел бы ты домой –
Он не знает моего домашнего телефона, – сопротивляется Сардик.
Проверь мобильный!
На мобильном нет ни одного непринятого звонка.
Что, если деньги закончились? Пополни счет!
Я его пополнял два дня назад. Вот, пожалуйста, 6.08 у.е., как одна копейка.
А зона доступа? Что, если ты не в зоне доступа?
В зоне.
Значит, ангел звонит на домашний.
Он не знает моего домашнего.
А если знает? Если он вообще мается у тебя под дверью и вот-вот уйдет?..
Любовь-адвокат убаюкивает Сардика, не забывая при этом высмеять его идиотские бдения у «баклажана», да и вправду – сколько времени прошло?
Никак не меньше четырех, а то и пяти часов, хотя Сардик может ошибаться: майские штучки города Питера, преддверие белых ночей. В любом случае абрис «баклажана» просматривается все хуже и хуже, никто не беспокоил его – и нет никаких предпосылок, что побеспокоит.
Наверное, Сардику в самом деле пора уходить.
…В ту самую минуту, когда Сардик решил, что «пора», он увидел ангела.
Ангел появился – и слава богу, не с той стороны, которая делала его таким, как все. Не из-за двери немецкого подъезда – наоборот: со стороны мечети, или православной часовни, или Троицкого моста, или Петропавловки, извне.
Ангел не видел Сардика, и сам Сардик не заметил бы ангела, если бы именно в это мгновение не пялился прощально на «баклажан». До самого последнего мгновения «Феррари» оставался тем, чем был последние четыре или пять часов – самодовольной и бессмысленной грудой очень дорогого металла. Но явление ангела преобразило его, как совсем недавно преобразило картины в мастерской – и наверняка еще много чего, неизвестного Сардику.
Теперь «Феррари» предстал перед ним умной и сильной машиной (немного порочной, как и все, к кому подходит определение «умный и сильный»; представить, что в бардачке «Феррари» лежит пушка, в багажнике – труп, а в рулевой колонке спрятан пакет с кокаином, не составило бы особого труда). У «Феррари» даже появилось собственное имя – «Enzo», и оно выглядело не биркой на шмотке, а подписью к прекрасной, хотя и не слишком известной картине, датируемой началом Кватроченто. Энцо – замечательный парень, незабываемый; след, который он оставляет в сердце любого человека, похож на след реактивного самолета в дневном небе. Или на след падающей звезды – в ночном. Подружиться с Энцо было бы верхом мечтаний, но Сардик не умеет водить машины.
Сардик – нет, а ангел – да.
Вот он с легкостью открывает водительскую
Обычная история.
Э-э, нет. Время обычных историй кончилось.
… – Привет, давно не виделись!
–
сказала левая половина Сардика, пытающаяся утвердиться на краешке пассажирского сиденья. Правая все еще находилась снаружи, во власти сумерек: ерзала пяткой по асфальту, цеплялась пальцами за дверь.
Так и не разогнавшись толком, Ёлка резко сбросила скорость:
– Ты?! Опять за мной следишь?!
– Нет, просто не могу без тебя. Любовь с первого взгляда – слыхала про такое?
– Краем уха. Забирайся, и валим отсюда по-скорому.
«По-скорому» и впрямь оказалось сверхзвуковым:
Сардик выдохнуть не успел, как они слегка задержались на светофоре у Сампсониевского моста, перелетели через него, нырнули в тоннель под Литейным и, вырвавшись на волю, пошли по набережным. Спидометр показывал космические, на взгляд Сардика, значения: что-то около ста пятидесяти кэмэ в час. Или того больше.
– Участвуешь в гонках? – сглотнув слюну, спросил он.
– Ага.
– А хозяин в курсе?
– Ты кого имеешь в виду?
– Альбрехта. Немца.
– Этого урода?
Ёлка засмеялась, и Сардик засмеялся вместе с ней: нет же, нет! – смех Сардика, радостный, хорошо тренированный, похожий на эфиопского марафонца, бежал впереди Ёлкиного смеха, указывая дорогу. Грушевидной фигуры Альбрехтика на дороге не наблюдалось, да и как ей возникнуть, если сама Ёлка назвала немца уродом? Значит, Альбрехтик ей не нужен, как не нужны блага, ему сопутствующие. Значит, в ее раннем уходе от Сардика был заключен совсем другой смысл.
Неопасный.
Для любви Сардика – во всяком случае.
– Я тоже подумал, что он урод.
– Ты поэтому не продал ему картину?
– Нет. Потому что хотел подарить картину тебе.
– Спасибо. Но я не очень-то разбираюсь в живописи…
Стоп-стоп, старичок, от картины остались одни воспоминания, обрывки холста, разве ты забыл?.. Еще один вариант неприготовленного какао (а попросту – вранья) исключен; отныне Сардик не собирается лгать и прикидываться кем-то другим, исключительным. Незабываемым, как Энцо. Он останется самим собой, а там посмотрим, что произойдет.
– …Да ладно, черт с ней, с картиной. Тем более что я ее уничтожил. Порвал на части.
– Творческая неудовлетворенность? – Ёлка и не думала сочувствовать, но это не покоробило Сардика.
– Я был очень расстроен, когда ты ушла с этим уродом. Вот и избавился от картины.
– И при этом хочешь подарить ее мне?
– Я напишу другую.
– Такую же?
– Я же сказал – другую…
– Нарисуй кота.
– Как скажешь.
– Своего кота.
– Я могу нарисовать твоего. И если будет желание – его и тебя вместе.