Быдло
Шрифт:
Хотя даже с головой опознать её практически не возможно. Слишком сильные повреждения. Ваша странная активность, опят же.
— А что же тут странного? Я просто хотел помочь.
— Вот это и странно. Вы же ей чужой человек. Я промолчал. Откуда он может знать о том, кем для меня внезапно стала Ева.
— И чего же тогда выпускаете?
— Нет против вас улик, — спокойно ответил следователь. — Тем более алиби у вас есть.
— Это как это?
— Ну, вы прямо как будто сторону своего обвинения заняли. Всё просто. Камеры видеонаблюдения и свидетельские показания.
Документация. В офисе вашей компании много камер. Мы буквально по минутам смогли отследить все ваши
— У вас оказались неожиданно сильные покровители.
— С работы, — удивился я.
— Нет. Боюсь, там для вас, наоборот, камень за пазухой держали и зубы точили. С вашего позволения я не буду углубляться. «Вот сволочи!» — подумал я. — «Это кто же меня так подставить на работе?».
— В вашем деле слишком много «но». Я хотел бы сам услышать от вас по возможности полный и честный рассказ о событиях. Ваша странная клиническая смерит и кома, после которых, вы, как ни в чём не бывало, сбегаете домой. И самое главное о том, как вы нашли труп.
Поверьте, вы этим очень поможете следствию.
— Если буду говорить одну лишь правду, то всё равно не поверите.
— Ещё раз повторю: в этом деле слишком много странного. Но ваше странное, оно страннее всего остального. Рассказывайте. Я немного посмаковал радостную новость об освобождении. По-моему, это усталый майор ничуть не лукавил. Оставалось ему только поверить.
Я рассказал ему подробно всё, что было происходило со мной за эти две с половиной сумасшедшие недели. Он внимательно слушал, задавал наводящие вопросы, уточнял. Я ему рассказал всё, включая историю со старым беспризорным псом. Единственное что я утаил, так это мои фантазии или навязчивые ведения, посещавшие меня во время, когда я занимался сексом. Не знаю, сколько времени прошло, но когда я закончил. Следователь прежде всего заинтересовался тем, что меня били оперативники. Он еще несколько раз уточнил детали, а потом спросил:
— Вы заявление на них писать будете?
— Буду. Только, если можно, то я сейчас домой пойду. А заявление позже напишу.
— Хорошо. Сами доедете до дома? Ничего не случиться?
— Доеду, — заверил я его. — Всё что могло со мной уже случилось.
— Вам все вещи вернули?
— Нет. У меня нож был швейцарский «Viktkrinox». Я всегда его ношу.
Вот у меня чехольчик есть. Я достал из пакет брючный ремень и продемонстрировал чехол из толстой кожи в котором уже не было ножа.
— Бывает. Я распоряжусь, чтобы вам вернули. А пока давайте документики подпишем, и я вас отпущу. Я трясущимися руками подписывал бумаги, едва разбирая, что в них написано. Но всё равно я не мог их внимательно прочесть. Мне мешало моё состояние. Желание вырваться из этих душных стен и поскорее добраться до дома буквально разрывало меня на части. Справившись с формальностями, я покинул это здание со стеклянным фасадом. Я вышел из пункта пропуска или проходной на улицу. По левую сторону от меня была остановка. Но я не мог сориентироваться где я нахожусь. Я даже не проверил есть ли у меня деньги ил карточка на проезд. Сил для того чтобы радоваться и кричать уже не было. У меня подкашивались ноги. Я всё же собрал волю в кулак и самым быстрым шагом, на который только был способен, двинулся прочь от ворот. На встречу мне двигались группа молодых ребят. Я бы так и не обратил на них внимания, если бы они не встретили меня плотной стенкой и приветствием:
— Привет,
— Ну, что урод. Отмазался? Денег у тебя много? — продолжал парень. В лицо мне летели слюни. Парень практически стоял ко мне вплотную.
Я пытался собраться с мыслями. Меня толкнули, и я не удержавшись завалился вправо на бетонный забор, огораживающий здание следственного управления. От второго удара ногой в голову я едва успел прикрыться. Меня схватили за волосы и потащили по неровному асфальту. Опять мне было очень больно. Удар, удар, ещё удар. Уже не надеясь на спасение, я старался прикрывать все что успевал. Меня били не для того чтобы причинить мне боль. Меня били для того, чтобы убить. Говорят, что у человека перед смертью проноситься вся жизнь. А я только успел подумать: «Ёбышки-воробышки», и потерял сознание.
Глава 13
Крах
Первый раз я очнулся в машине скорой помощи, но второй раз я пришёл в себя уже в больничной палате. Через силу открыв глаза, я зажмурился от нестерпимой белизны яркого света. Из окружавшего меня белого пространства в уши ворвался голос:
— Вот молодец. Давай, давай просыпайся. Бодрее, старик, нельзя тебе спать. Вот-вот. Ещё давай. Тянись парень. Нельзя лениться. Ты слышишь меня? Я понял, что обращаются ко мне.
— Что со мной?
— В больнице ты, братишка. В «склифе». Мы тебя сейчас на ноги ставить будем. Ты со мной разговаривай, чтобы в кому не провалиться.
А то как мы потом тебя вытаскивать будем?
— М-м-м… — замычал я в ответ.
— Он не «хрустик»? — спросил другой голос.
— Нет. Мотоциклист уже в операционной. А это криминал, по-моему.
Давай сейчас его на томограф. Не нравиться он мне. Поживее давайте. Я почувствовал, как меня подняли и переложили на что-то твёрдое. А над моей головой уже разговаривали на малопонятном для меня врачебном языке. Меня сначала обследовали на томографе, а потом ещё на каком-то аппарате. Суета вокруг моей персоны напоминала атмосферу, которую любят показывать в американских сериалах, пугающих домохозяек драматичной борьбой медиков за человеческую жизнь. Такая чрезмерная активность наводила на нехорошие мысли о плачевном состоянии моего организма, но, тем не менее, ко мне возвращались силы. Я даже попытался сесть.
— Нет. Не вставайте, — звонкий девичий голос резанул правое ухо, а небольшие, но сильные, ладони уложили меня обратно. — Сотрясение мозга у вас серьёзное и прочего хватает.
— Этот выкарабкается. Точно говорю. Молодец, что не сдаётся.
Барахтайся, парень, выцарапывайся, помогай нам. Слова медика неприятно напомнили «доброго» оперативника Романа, но врач в отличие от полицейского, по крайней мере, говорил искренне. Меня мурыжили какое-то время, а потом увезли в палату, положили под капельницу и нацепили датчики. За две с половиной недели, я второй раз попадаю в больницу, и эту неприятную тенденцию следовало прекращать. Могло радовать только одно — я чувствовал, как оздоравливается моё тело. Никогда раньше такого не ощущал: толчки горячей крови по сосудам, тепло и давящее ощущение в тех местах, которые саморемонтируются после побоев, зуд, покалывание и вибрация. Было скучно лежать, уставившись в белый потолок. Я всё-таки не послушался доктора и уснул. Следующий день начался для меня со металлического звона. Меня разбудила медсестра, которая пришла делать мне перевязки.