Бутлеров
Шрифт:
Но признание гения Ломоносова в химии пришло через полтораста лет после его смерти.
В первой половине XIX века в недрах крепостнической экономики России шла жестокая борьба новых, капиталистических элементов с отжившими, сковывающими развитие страны феодальными порядками. Весь ход экономического развития России толкал к уничтожению крепостнической системы. Развитие русской фабричной промышленности выдвигало на арену истории новые классы, начинавшие играть в общественной жизни страны все более значительную роль.
Разночинная интеллигенция оказывала революционизирующее влияние на общественное сознание, на научную мысль, от которой новая экономика требовала неотложного решения все более широкого круга задач.
В
Чтобы «удовлетворить всем требованиям, обращенным к нему, как к новому русскому химику, — говорит Д. И. Менделеев о Воскресенском, — он читает в университете, в педагогическом институте, в институте путей сообщения, в инженерной академии, в пажеском корпусе, в школе гвардейских прапорщиков и удерживает эти места, пока не народился сонм свежих русских сил, могущих его заменить. Плодом такой усиленной педагогической деятельности является то множество русских химиков, которое и дало Воскресенскому прозвище «дедушки русских химиков». Чтобы указать, какую охоту к разработке химических знаний, какую любовь к делу, какую основу самобытного развития этих знаний в России внушали чтения Воскресенского, достаточно сказать, что в числе его учеников были Н. Н. Бекетов, Н. Н. Соколов, Н. А. Меншуткин, А. Р. Шуляченко, П. П. Алексеев и множество других лиц, укрепивших как в ученом мире всего света, так и во всех концах России и на многих практических поприщах значение русских химиков… Принадлежа к числу учеников Воскресенского, я живо помню ту обаятельность безыскусственной простоты изложения и то постоянное наталкивание на пользу самостоятельной разработки научных данных, какими Воскресенский вербовал много свежих сил в область химии».
Еще большее право на имя зачинателя самостоятельного русского направления в химии имеет сверстник Воскресенского — Николай Николаевич Зинин.
«С его научной и педагогической деятельностью соединено возникновение русской химической школы, — говорят о нем Александр Михайлович Бутлеров, преданнейший его ученик и признанный глава русской школы химиков, — ему обязана русская химия по преимуществу своим вступлением в самостоятельную жизнь; его труды впервые заставили ученых Западной Европы отвести русской химии почетное место. Громкое имя Зинина открывает собой целый ряд имен русских химиков, сделавшихся известными в науке, и большая доля этих химиков — ученики Зинина или ученики его учеников. Именем Зинина по справедливости гордится русская наука».
«Если бы Зинин не сделал более, кроме превращения нитробензола в анилин, то имя его и тогда осталось бы записанным золотыми буквами в истории химии», — говорит о нем Гофман, известный химик прошлого зека.
3. НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ЗИНИH
H. H. Зинин родился 13 августа 1812 года в Шуше, небольшом городке Закавказья, ныне районном центре Азербайджанской республики. Кто были родители Зинина и как они попали в эту бывшую столицу и крепость древнего Карабахского ханства, осталось неизвестным: они умерли во время эпидемии вскоре друг за другом, как и его старшие сестры, взявшие было на себя заботу о ребенке. Живший в Саратове дядя разыскал его и взял к себе.
Еще в гимназические годы Зинин выделялся среди товарищей исключительной памятью и способностями. Среди учащихся Саратова в ту пору была распространена игра «в ученые диспуты». Игра эта сводилась к соревнованию в знании латинского языка. Гимназисты и ученики духовного училища
— Видите, он знает больше всех вас, а я знаю больше его!
Зинин учился действительно превосходно и не только благодаря прекрасной памяти, но и благодаря глубокому увлечению знаниями. Ему доставляло удовольствие объяснять трудное товарищам. Его эрудиция уже на школьной скамье была настолько значительной, что присутствовавший однажды на экзаменах саратовский губернатор, услышав ответы Зинина, сердито заметил, что ему демонстрируют специально подготовленного к вопросам ученика. Он начал сам задавать вопросы, не стесняясь программой.
Ответы гимназиста заставили его поверить, что перед экзаминаторами стоял необыкновенный ученик.
Зинин не был ни тихоней, ни зубрилой. Не было у него и специальной привязанности к тому или другому предмету. Он любил и математику, и латынь, и ботанику и сидел за книгой с таким же одушевлением, с каким совершал очень далекие ботанические экскурсии. Физические силы его казались неисчерпаемыми, а ловкостью, с которой он перепрыгивал заборы, он превосходил всех озорников.
В 1830 году Зинин поступил на математическое отделение философского факультета в Казанский университет.
Замеченный Лобачевским, награждаемый при каждом переходе с курса на курс золотыми медалями, Зинин был оставлен при университете по окончании трехлетнего курса и стал преподавать студентам аналитическую механику, гидростатику и гидравлику, затем астрономию и, наконец, химию. В те времена энциклопедичность знаний была настолько обязательной для ученого, что никому и в голову не приходило мысли о нецелесообразности такого распределения обязанностей среди профессуры.
Молодой ученый, посвящая себя химии, оставался и математиком, и ботаником, и астрономом, и геологом. Памяти, ума, страсти и времени ему хватало на такую уйму знаний, которая удивляла не только студентов, но и рядовых профессоров.
Необычайная разносторонность знаний Зинина поражала всех, кто встречался с ним. В 1866 году группа русских общественных и промышленных деятелей совершила поездку на Урал. Среди участников экспедиции находился врач Н. А. Белоголовый, оставивший воспоминания об этой экскурсии, в которой принимал участие Зинин.
«Академик Зинин, — пишет Белоголовый, — бесспорно самое рельефное лицо в нашей свите, личность весьма даровитая, с колоссальными познаниями и памятью, перед которыми меркнут небольшие недостатки, наложенные на него частью годами — ему 50 лет — и болезнью, частью общим складом русской жизни. Живой, как ртуть, нервный, как самая нервная женщина, рьяный до споров, в которых громит противника блестящей речью и громадным знанием, — это, повторяю, был бриллиант в нашей свите. Его ярая ненависть к немцам и филиппики против курения табаку — вот два конька, которых беспрестанно мы оседлывали, чтобы сражаться с ним во время путешествия… В этот первый день Зинин решительно ослепил меня своими разнообразными познаниями; не было предмета, о котором заходила речь, где он не был бы дома: химия, минералогия, ботаника, геология, астрономия, физиология и проч., — со всем этим он был знаком весьма, казалось, фундаментально; при этом живость характера, страстность и блеск речи, наконец, изумительная память — он, например, как двенадцатилетний гимназист старого времени в состоянии был, не запнувшись, перечислить все города какой-нибудь губернии, цитировал целые страницы Хераскова, Шиллера на немецком языке и в переводе Жуковского и проч. — произвели на меня глубокое впечатление. Я положительно не встречал до сих пор в такой мере даровитого человека…»