Буря

Щербинин Дмитрий Владимирович

Сначала несколько Цродграбов удерживали и Рэниса, так как юноша, хрипя проклятья, рвался довести схватку до конца, но вот подошел Барахир, и, грозно на него взглянув, спрашивал:

— В чем дело?!..

Тогда Рэнис, задыхаясь больше от ярости, чем от удушья, но уже не рвясь вслед за горбатым, подбирая все гневные слова, принялся говорить о «помешательстве» Вероники, о том, что «палач» бросился на него, и что надо «этого мерзавца» сбросить в пропасть иначе же, ночью, он их всех по одному перебьет. Он долго выкрикивал свою, почти бессвязную речь, и,

наконец, его прервал Барахир:

— Ты сердишься из-за того, что та, которую любишь, почти целуется с этим, весьма неприятным, ежели не сказать более… Но нельзя осуждать ни ее, ни этого несчастного. Нам бы у Веронике многому поучиться следовало…

— Да — любви ко всем! Слышал я уже это! Но — это же палач, хуже орка! Видели, что он с ногами моего брата сделал?! Нельзя таких прощать! Я против таких раньше боролся, и теперь… не могу я такого терпеть! Ему дай власть, ему дай кнут, он же…Мы против таких вот заговор в орочьем царстве учиняли! А тут Она…

— Успокойся! — потребовал Барахир, и глаза на его суровом, так многое повидавшем лице широко распахнулись. — Иди подыши свежим воздухом. Окуни голову в снег, и увидишь сколько пара поднимется!

Ринэм выкрикнул что-то гневливое, и, растолкав Цродграбов, ничего не видя, вылетел из пещеры. И в таком он состоянии пребывал, что дошел до самого края пропасти, и в нее бы полетел, но, все-таки, услышал завыванье призрачной стаи, остановился — тут уж рок им правил, ибо совсем не такая судьба была ему уготовано.

Он огляделся, обнаружил, что кругом собралось довольно много Цродграбов, что все они возбужденно переговариваются, кажется — о грядущем счастье: теперь Ринэма воротило от подобных разговоров — наслушался он их, за часы (а, может дни, или недели?) — когда пробирались они во мраке, под корнями гор; больше всего он жаждал мести над палачом своего брата, жаждал похитить Веронику, и бежать куда-нибудь подальше от всех этих, опротивевших ему: понимая, что сейчас это невозможно, он, стремительно пошел прочь от этих голосов. Шел довольно долго — видел только узкую леденистую дорожку, с одной стороны от которой разверзалась пропасть; слышал только завыванья ветровые.

Неожиданно он уткнулся во что-то черное, жесткое, холодное — отпрянул, увидел, что тропу преграждает громадный ворон, смотрит своим непроницаемым, черным оком. В голове голос спокойный закружился:

— Ну, вот и встретились. Раньше то нам, кажется, не доводилось еще общаться, не так ли, гневный Рэнис?

— А кто бы вы ни были — оставьте меня! Надоело! Надоело!

— А ежели я помогу тебе мечту осуществить?

— Какую еще мечту?! Да кто ты такой, чтобы говорить что-то о моих мечтах?! Что ты вообще обо мне знаешь?!..

— Знаю достаточно, и не зачем так кричать — здесь может сойти лавина. Так как насчет того, чтобы оказаться с Вероникой вдалеке ото всех, чтобы она одному тебе любовь дарила? Ты, ведь, этого хочешь, не так ли? Ты, ведь, чувствуешь, что она, как солнце — всем свою любовь дарить готова — конечно, братскую любовь; она, ведь такая ясная… Но ты то на это не согласен,

тебя ведь раздражает, что она эти чувства драгоценные на всякий сброд расточает?

— Нет… То есть… Но кто ты?!.. Впрочем — не говори ничего, просто — убирайся с дороги! Ни тебе судить! Не хочу я этого вовсе, потому что…

Рэнис запнулся, но ворон тут же подхватил, и говорил тем же ровным, спокойным голосом:

— «Потому что…» А я скажу, что тебя останавливает — все из-за Робина; все ты воображаешь, что — это не твоя любовь, что все это обман, и ты родного брата, который столько из-за тебя выстрадал, предаешь. Но твой брат уродлив — настолько уродлив, что Вероника увидев… полюбила бы, конечно, но с жалостью, как увечного, как горбатого этого; так же стишки ему рассказывала, так же дышала на него, так же плакала — но счастлива может быть только с тобой. Или не были вы счастливы? Или это все самообман? А вспомни, как вы под лунным светом танцевали, в первую ночь, как из орочьего царства вышли. Помнишь, как, в одно мгновенье…

— Да это ты откуда знаешь?! Неужто и тогда следил?! Да что же это… А я и не знал, думал позади рабство то осталось, когда за каждым твоим шагом следят, за каждым словом… Да что же это?! — Ты и про помыслы мои рассказал, выходит — и душу всю видишь; такого даже и в орочьем царстве не было!.. Прочь же от меня! Прочь!..

— Погоди. — столь же спокойным, как и вначале голосом, прервал его ворон. — Просто выслушай: я же не надсмотрщик, а друг — и помочь хочу. Ты выслушай мой совет, так как я, все-таки, побольше тебя прожил. Окружу тебя темным воздухом — никто тебя со стороны не увидит, проникнешь в пещеру, возьмешь свою Веронику — и дальше я тебе помогу, из этих ущелий вынесу. И, во всем этом главное — твое согласие, ты ведь, хочешь этого, не так ли?

Действительно — Рэнису это очень хотелось, и, ежели в первое мгновенье он хотел еще воспротивится — то этот порыв — жажда оказаться вместе с любимый, чтобы только ему дарила ему свет, оказалась сильнее, и он проговорил:

— Да — я согласен, но не требуй от меня благодарности: я исполню все это, а потом ты оставишь нас, и уже не будешь давать никаких советов.

— Хорошо, согласен. — отвечал ворон. — Кстати, этой ночью тебе еще будет предоставлена возможность отомстить этому, которого ты называешь и «мерзавцем», и «палачом»…

— А-а — горбатому! Этому, который орков хуже! Да — я его в пропасть, к волкам сброшу!

— Сможешь сделать и это, только надо дождаться потемок…

— Быстрей бы уж! — в нетерпении выкрикнул Рэнис, и совершенно позабыл о первоначальном неприятии.

Теперь он ждал только сумерек: нетерпеливо поглядывал на небо, а небо было гневным, зловещим. Тот ветер, который, вторя волкам, выл среди рваных стен над их головами, успел уже сменится, и дул теперь с юго-востока. На кровавом фоне стремительно изгибались змеями вытянутые тучи, солнца же не было видно, и от того не ясно было, какое время суток. Вообще, казалось, что — это какой-то иной мир, где нет ни дня ни ночи.