Буря
Шрифт:
— А теперь вы куда?
— В Ленинград, — сказал я. — К сожалению, приходится в Ленинград. Я так ослабел после всей этой передряги, что сейчас не могу в плавание. Временно, разумеется…
— Да, пожалуй, вам следует отдохнуть. — Она как-то странно сказала это. О чём она думала? Я взглянул ей прямо в лицо, но ничего не понял.
— Когда же вы едете?
— Через пять дней, как придет пароход. А вы?
— Я? — Она опять рассмеялась. — Я же вам говорю: накуплю всякой всячины — и обратно в тундру.
Я подсчитал, что экспедиции заканчивают свою работу
— Я всё-таки очень рада видеть вас живым и здоровым, — сказала она вдруг и даже тронула меня за руку. — Честное слово, ужасно рада.
— Я ещё должен извиниться перед вами, Лиза, — сказал я. — Последний раз в Мурманске…
Она мне не дала договорить.
— Бросьте вы, мало ли чего не бывает. Кстати, должна вам сказать, — она искоса окинула меня глазами, — вы сильно изменились за это время. Худенький, конечно, после болезни, а между тем крепкий. Взрослее стали, что ли?
Взрослее я, конечно, не стал, потому что смутился и смолчал, как дурак. Однако характер у нее был далеко не простенький. Я это ещё раньше заметил. В школе она, наверное, была одной из тех беспокойных девчонок, которые на язык не хуже любого парня, сами всех задевают и дразнятся.
— Вы даже похорошели, честное слово, — сказала она.
— Да бросьте вы.
Что я мог ей ответить? Я же видел, как у неё ноздри вздрагивают от скрытого смеха. Конечно, это она сказала нарочно, чтобы только подразнить меня.
— Ну, не хотите — не надо. — Она поднялась и смахнула с юбки песок. — Надо идти.
— Куда?
— Как — куда? Старики ждут — уху есть. Я ж на свое место вернулась, в уголок за шкафом, а там, оказывается, вы.
Дорогой мы шли молча, я — на полшага позади неё. Вдруг она остановилась и пошла рядом.
— Я всё-таки хочу, чтобы вы подробно рассказали мне обо всем, что с вами произошло. Может быть, вам тяжело об этом вспоминать? Нет? Завтра тогда расскажете?
— Хорошо. Только я ведь многого сам не помню.
Она шла рядом со мной и смотрела на меня. Лицо у нее было серьезное-пресерьезное.
— Но вы всё-таки молодец, — сказала она.
Мы пришли к Кононову и сели ужинать. По случаю её приезда уху ели под водку, то есть водку пили мы со стариком, и я выпил целых три стопочки. Больше не мог, с непривычки в глазах всё колесом пошло. За ужином Лиза ко мне почти не обращалась, а я был и рад, что она со мной не заговаривает. Я сидел и смотрел на неё — вот и всё. Она без умолку расспрашивала Кононова о его рыбацких делах, потом опять рассказывала, как они утопили два мешка муки и, чорт его знает, какие-то галеты, что ли. До сих пор не знаю, что именно они там утопили, хотя всё время слушал её и смотрел во все глаза.
— Да ты, матросик, в тарелку смотри, — вдруг выпалил Кононов. — Ты не глазами — зубами работай!
Спать мы улеглись так: хозяева на своем месте, Лиза тоже на своем месте за шкафом, а я в кухне на полу вместе с
— Вы не спите?
— Нет.
— Я вот о чем подумала, — сказала она. — Стоит ли вам уезжать в Ленинград? Может быть, вы пойдете со мной в тундру?
Я спал не раздеваясь и сразу же вскочил и подошел к двери.
— Тихо вы, людей разбудите, — сказала она. — Завтра у нас будет время договориться обо всем.
— Завернитесь в одеяло и выйдите сюда, — сказал я шопотом. — Я, конечно, пойду с вами хоть в тундру, хоть к чорту на рога. Но что я буду делать в тундре? Что я смыслю в вашем деле?
— Завтра договоримся обо всём.
Она юркнула за дверь. «Уснешь тут, жди», — подумал я, подошел к окну, откинул занавеску и высунул голову наружу. Было светло как днем, однако в домах спали. Я долго смотрел на дома с занавешенными окнами, на прохладное ночное солнце, лежавшее на гребне береговых гор, и твердил: завтра, завтра. Потом лег, засунул в зубы папиросу, передумал, закинул руки под голову и сразу же уснул. Меня разбудили брызги холодной воды. Проснувшись, я увидел Лизу, она стояла возле меня и вытирала лицо полотенцем.
— Я не возьму вас с собой, вы слишком много спите, — смеялась она.
Лавка при сельдяной фактории открывалась в девять часов, мы вышли из дому без десяти девять: Лиза торопилась. Я катил перед собой ручную тележку, чтобы отвезти её покупки на брюгу, где стояла лодка.
— Ну, — сказал я. — Говорите, что же я буду делать в тундре? Я же, как-никак, матрос.
Она пожала плечами.
— О чем вы беспокоитесь? Уж поверьте, что от вас никто не будет требовать геологических знаний. Вы умеете грести, у вас крепкие руки — вот это всё, что от вас требуется.
— Только-то? — сказал я. — Ну, тогда дело выйдет!
К двенадцати часам мы погрузили в лодку всё, что она накупила: муку, крупы, овощные консервы, табак и спички и еще три бидона горючего. При лагере у них, оказывается, имелись моторные лодки, то есть две обыкновенные шлюпки с подвесными шестисильными моторами.
— Погодите-ка, — сказал я. — Это мне тоже подходит. Я тут от безделья немного подучил мотор. На плохой конец, могу быть мотористом.
Моторист им не требовался. У них было двое, два парня, которых она наняла здесь месяц с лишним назад. Я удивился:
— Почему же вы не пришли на моторке?
Моторка сократила бы ей путь по крайней мере в три раза, а у неё была тяжеленная четырехнабойная лодка, лохань-лоханью. Ходила она под веслами, и лодочник был местный колхозник, молчаливый саам с трубочкой, которую он, по-моему, не вынимал изо рта даже когда обедал.
— Да, — сказала Лиза, — на моторке, конечно, скорее, но в день моего отъезда на одной, как назло, поломалась лопасть, а на другой тоже что-то испортилось.
— Действительно, как назло, — сказал я.