Бурлаки
Шрифт:
Бывал на карчеподъемнице и начальник постов, маленький человек с короткими рыжими усами, в очках. Ему и сорока еще не было, а волосы уже наполовину седые. Он, не в пример другим начальникам, всегда вежливо здоровался с нами: «Здравствуйте, ребята!» — а к Сорокину, не принимая протянутой руки, обращался сурово:
— Старшина! Я вас предупреждаю, если еще собьете урезом хоть один бакен, составлю протокол.
— А как же быть-то, ваше высокородие? На урезе глаз нету.
— А у вас есть глаза? Если мешает бакен — отведи, а потом поставь
— Бакенщики у вас для чего же?
— Бакенщикам приходится промеры делать, им на день работы хватает. Одним словом, если пароход на мель сядет, будете отвечать по суду. Поняли?
— Ваше высокородие, вот те Христос… Вахромейко! Езди в следующий раз по ходовой, а не по пескам. Бакены не трожь. У господина Калмыкова бакенщики, видать, из дворянского сословия.
— Бакенщики у нас получают жалованья полтора рубля в месяц. Заставлять их работать из-за вас я не намерен.
Провожал Калмыкова и отдавал чалку всегда Михаил Егорович Кондряков. Прощались они, как равные. Некоторые из нас удивлялись: что общего у инженера с зимогором? Заплатный прямо спрашивал:
— Кондряков! С золотыми пуговками не родня тебе?
— Родня! И тебе, знаешь ли.
— Ну-ну! Пришей кобыле хвост…
Осень застала нас высоко по Каме. Посыпалась первая крупа. Работать стало невозможно. Сорокин распорядился плыть без остановок.
Проплыли Усолье, остался за кормой Чермоз. Я так же, как и весной, нетерпеливо ждал, когда наконец попадем в родные места.
— Ползем, как вошь на аркане, — возмущались матросы. — Нету, что ли, пароходов у казны? Плавом-то и к покрову не доберемся до затона.
— А наше какое дело, — успокаивал нас Кондряков. — Так ли плыть, знаешь ли, или на буксире. Когда-нибудь все равно будем на месте.
Заплатный ворчал:
— Экономию наводят. Своих шкур катают на самолучших пароходах, а для нашего брата жаль дать какую-нибудь горчицу вроде «Волны».
И я возмущался:
— Плывем, как плотовщики.
А Катя Панина меня дразнила:
— Знаю, знаю я, зачем ты торопишься. О мамке затосковал…
Верст за двадцать до увала мы с Кондряковым отпросились на сутки домой на побывку. С нами в лодке поехала Катя Панина, чтобы закупить в деревне овощей для команды.
Нас не ждали, и никто не встречал на берегу в Строганове. Мы вытащили лодку подальше от воды и пошли в бурлацкий поселок в обход села по мокрым осенним лугам.
Я радовался каждому кустику. То уходил вперед, то отставал и бегом бежал за товарищами.
В полях, около поселка, золотились хлебные клади, в поселке дымились бани, где-то пиликала гармошка. «Ребята, — подумал я, — наверное, вокруг кладей с девками в ловушки играют, на парах крыс зорят».
Поднявшись в поле, мы по высокой меже вошли в поселок.
Первым увидел меня из окна братишка Ваня. Он выбежал босиком навстречу, схватил меня за рукав. Поглядел прямо в глаза и засмеялся.
На крылечко вышла мать.
— Саша приехал! Дорогие гостеньки, не обессудьте.
Ребята разнесли весть по всему бурлацкому увалу:
— Санко Большеголовый приехал на побывку, а с ним Миша Кабарда!
Глава III
С РАБОТЫ НА РАБОТУ
До затона мы добрались уже поздней осенью. Сняли с карчеподъемницы такелаж, установили на берегу два ворота и с их помощью по каткам в двое суток вытащили карчеподъемницу и брандвахту сажен на пятьдесят от воды.
И вот мы в последний раз взобрались по трапу на карчеподъемницу и явились в каюту старшины за расчетом и паспортами… Наш кубрик был уже забит досками.
— Дай-то бог снова свидеться с вами, соколики, — юлил Сорокин на прощанье. — Только, как бы сказать тебе, Андрей? Бузотер ты все-таки, будь ты неладный, а сила в тебе богатеющая. Не советую тебе больше служить в матросах под началом. Тебе надо самостоятельную работу. Больно уж гордость тебя заела.
— Я к тебе, крыса, не думай, больше служить не пойду. Хоть голову оторви, — ответил Заплатный.
— Не надо бы ругаться-то в расставанный час. По-божьему жить надо.
— Живи со своей мамой по-божьему.
Посидели мы и разошлись.
Чуваши на последнем пароходе отправились на родину, Заплатный ушел в город, Катя Панина к знакомым в деревню, а мы с Кондряковым остались одни.
— Пойдем, земляк, в мастерские, — предложил Кондряков. — Там у меня должны, быть знакомые. Переночуем, а завтра — к караванному насчет работы.
Стены в мастерских черные, в саже, пол земляной. В одном углу горн с мехами. У стен слесарные верстаки, обшитые кровельным железом. На верстаках старые тисы и разный ржавый металлический мусор.
По крутой лестнице без поручней мы поднялись на второй этаж, в столярное отделение.
Навстречу нам из-за кучи ломаной мебели вышел человек в белой рубахе, в синих холщовых штанах. Ростом он был меньше меня, а руки длинные, кулаки большие. Волосы острижены под «ерша». Круглая седая борода аккуратно выровнена ножницами, усы длинные. На носу синие очки. За ухом столярный карандаш и кудрявая стружка. Он грубо спросил:
— Чего надо?
— Здорово, Лука Ильич!
— Доброго здоровья, если не врешь. — Лука Ильич подошел поближе, поднял на лоб очки. — Да никак это Михалко? Право, Михалко. Откуда?
— С верхов недавно приплыли. Не видал, что ли?
— Да я свету божьего не вижу. Из столярки не вылажу… А это кто, позволь спросить?
— Ховрин Сашка — наш матрос. Земляк, знаешь ли.
— Так, так. Угостить вас, ребята, нечем. Только чаек. — Лука Ильич снял с печурки жестянку с клеем и поставил чайник. — Перекипело, ядрена муха. В ногах правды нет. Садитесь. — Он придвинул нам два стула, сам сел в мягкое плюшевое кресло.