Буревестник
Шрифт:
Он критиковал страстно, безжалостно, как человек много перестрадавший и долго молчавший. Кроме его голоса, слышно было только жужжание вентиляторов. Люди слушали, затаив дыхание. Все взгляды были устремлены на Прециосу и Прикопа. Но Прециосу с Прикопом глядели в пустоту. Когда Продан кончил, Прикоп вздрогнул и бросил быстрый взгляд на Лае. Тот потребовал слова и принялся кричать:
— Товарищи! Это не дело! Тут некоторые нападали на товарищей Прециосу и Данилова по той причине, что они их критиковали. За это они теперь мстят! Пусть лучше расскажет товарищ Продан, как он подготавливал партийное собрание, когда
Все повернулись к Продану, который опять, как тогда, густо покраснел.
— Я могу повторить слово в слово все, что я тогда говорил, — ответил он.
— Мы и так знаем! — пробормотал кто-то в рядах (это был буфетчик, но из-за малого роста его не было видно).
Последовали другие выступления. Приспешники Прикопа то и дело просили слова и яростно нападали на выступавших.
— Не нравится мне все это, — шепнул на ухо Адаму делегат областного комитета. — Неладно здесь что-то…
Адам утвердительно кивнул головой, но промолчал. Слова попросил Лука Георге. Русый, бородатый, остриженный бобриком Лука, с носом обожженным солнцем и глазами, напоминающими две льдинки на красном лице, поднялся со своего места, держа в руках картуз.
— Вот что, товарищи, — начал он. — То, что я здесь слышу, мне не нравится. Выходит так, что эти товарищи хотели здесь властвовать, вроде как белуга в море, когда ей попадется косяк скумбрии и она их сразу по три штуки глотает. Ну и коммунисты наши тоже, конечно, виноваты: почему не обратились в обком? Почему молчали, а когда говорили — не договаривали? — Он нахмурился и, немного подумав, продолжал: — Знаете, чем они больше всего занимались? Разговорами, громкими словами. Разве профсоюз не знал, что у Емельяна Романова не хватает в лодке человека и что ему этого человека не дали, словно нарочно, чтобы снизить его улов? Разве профсоюз не знал, что у нас нет штормовых фонарей и что ночью люди из-за этого могут погибнуть? Из-за чего потонули Матвей Кирсанов и вся его бригада? Из-за этого самого. Потому что Прециосу ничего не хотел знать, кроме своей судовой парторганизации, потому что он заседал, вместо того чтобы интересоваться, как работают люди, не тяжело ли им, есть ли у них все необходимое. А завтра, может, еще кто-нибудь потонет. Слышишь, Прециосу? Ты виновен в смерти Матвея Кирсанова! Ты со своим Прикопом! Вы их утопили и других утопите, если мы не вмешаемся!
Он говорил не торопясь, сильно, убедительно, отчеканивая каждое слово. Люди хмурились, слушая его, а он, сосредоточенный и мрачный, все говорил и говорил, безжалостно разоблачая Прециосу и Данилова. Когда Лука, наконец, кончил и сел на свое место, в кают-компании, словно что-то оборвалось. Не было больше ни нервного напряжения, ни неуверенности, ни сомнений, ни тяжелого, невысказанного раздражения. После него выступило еще несколько рыбаков, потом кое-кто из палубной команды, из машинного отделения.
Маленький, седой боцман Мариникэ тоже попросил слова:
— То, что делается у нас на корабле, — сказал он, — критиковать никак нельзя. Если кто-нибудь осмелится сказать одно слово против Прециосу или Прикопа, на следующий день за обедом ему подадут последнему или Прикоп вызовет его в профсоюз и обвинит в командирских замашках.
— Или в упущениях по работе, — раздался голос из задних рядов.
— А давеча, — продолжал
— Я? Когда это? — завопил Лае. — Вы все свидетели! Ничего я такого не говорил!
— Не говорил, а уговаривал, — послышалось из глубины кают-компании.
Боцман повернулся к Лае:
— Прямо, конечно, не говорил, а понять — все поняли, куда ты клонишь. Ты, может, думаешь, что другие глупее тебя… Не такие уж люди дураки…
Потемневший, позеленевший от злости Прециосу не выдержал и попросил слова.
— Здесь много говорилось о моих ошибках, — крикнул он. — А когда товарищ Николау орет на матросов, кто за них заступается? Я! О нем почему никто не говорит? Почему никто не расскажет про капитана, что он не сумел мобилизовать рыбаков, когда они перепились и испачкали всю палубу, как свиньи? Это, по-вашему, как называется?
Рыбаки сердито заворчали, обиженные последними словами Прециосу, который, дрожа от волнения, уселся на свое место. Николау, бледный, взволнованный, хотел что-то сказать, но не смог. Вместо него поднялся Продан:
— Тут критиковали товарища Николау, но ведь не его несдержанный язык, — простите, что я так выражаюсь, — тормозит продукцию! Что же касается пьянства, то почему лишь на днях приняли решение выдавать только по ста грамм водки к обеду? Кто требовал, чтобы буфет был постоянно открыт? — Прикоп. Это у него называется профсоюзная работа. А что рыбаки наши за последнее время действительно пьянствуют, за это их никто не похвалит…
— Зато можно похвалить их за устойчивость во хмелю, — раздался голос из задних рядов.
Механик с глубоким шрамом на виске повернулся вполоборота:
— Ты-то бы уж лучше молчал, дядя Стелиан!
Продан, заметно волнуясь, продолжал:
— Что касается товарища капитана, то он всячески старался уговорить рыбаков выйти на промысел. Я сам тому свидетель. Но, спрашивается, что в этом отношении сделали мы, парторганизация? Что сделал профсоюз? Пальцем не двинули! То-то и оно!
Продан, не привыкший к многословным выступлениям, сел и вытер пот тыльной частью руки. Один из сидевших впереди — бородатый рыбак — поднял руку и тяжело поднялся со своего места:
— У меня будет один вопрос: кто в свое время предложил выбрать Прикопа Данилова председателем профсоюза?
Прикоп пристально, как завороженный, глядел на бородача.
— Мы сами, бюро парторганизации! — бросил Продан.
По его голосу чувствовалось, что ему было стыдно в этом признаться.
— Та-ак! А кто предложил выбрать его в бюро организации?
— Прециосу, — сказал механик со шрамом на виске. — Я хорошо помню. Предлагал Прециосу.
— Да и председателем профсоюза он же его выдвигал, — прибавил Продан.
— А Прикоп фактически повсюду проталкивал Прециосу… — с места крикнул боцман.
— Как так «проталкивал»? — воскликнул Прециосу, дрожа от негодования.
Нужно было, спасая себя, попытаться спасти Прикопа.
— Пускай объяснит сам товарищ Прикоп, — сказал кто-то.
Это звучало явной насмешкой.
— Какой там еще «товарищ Прикоп»! — грубо вмешался механик со шрамом. — Пускай объяснит Прикоп! Зови его прямо Прикопом!
— Я что-то не помню, — пробормотал Прикоп. — То есть… я вообще не понимаю…