Буревестник

Думитриу Петру

— Ты, видно, совсем от веры отрекся… бога только в сквернословии и поминаешь!

Адам нахмурился, стиснул зубы и ничего не ответил.

— В последний раз ты со мной в море выходишь, так и знай, — продолжал Филофтей голосом, в котором звучало сожаление, — слишком уж ты от рук отбился, да и в бога больше не веруешь…

— Найду с кем рыбу ловить, не бойся… — буркнул сквозь зубы Адам.

Ему стало грустно. Молча работая веслами, он иногда украдкой посматривал на Филофтея, словно собираясь что-то сказать, но всякий раз раздумывал и продолжал мрачно, с досадой грести. На этом все разговоры кончились; изредка слышался лишь усталый шепот Филофтея:

— Держи правее…

Сонно плескались волны

о борта; кругом дремали необъятные морские просторы; время летело незаметно среди этого оцепенения; воздух становился все суше, все горячей, так что казалось иногда, что нечем дышать. Но вот где-то на северо-западе глухо и протяжно дрогнуло что-то, и оттуда, как сквозь вату, донесся приглушенный раскат грома, показавшийся рыбакам далеким пушечным выстрелом.

II

Беззвучно скользили и качались размякшие, закруглившиеся волны. Они были теперь мутные, пепельно-зеленые, с тусклыми отблесками — словно и вода в них была другая, не из того же моря.

Со всех сторон на горизонте выросли причудливые башни облаков, напоминавшие то гигантские пирамидальные тополя, то каких-то ватных великанов, собравшихся на совет вокруг маленькой затерянной среди волн лодки. Ногами великаны упирались в стоявший над морем голубовато-пепельный туман… Рыбаки перестали работать. Не бросая весел, парни смотрели то на этих невиданных чудовищ, то, — с невольной тревогой, — на Филофтея. Он закончил осмотр снасти и стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, у последней банки мерно качавшейся лодки. Его тяжелый взгляд, которого так боялись люди, был устремлен теперь на небо и на водную даль. Но здесь ничто его не боялось. Кольца туч, медленно собирались над морем, словно кто-то надвигал крышку на огромный кипящий котел воды, постепенно все более успокаивающейся. Филофтей обвел глазами горизонт, потом поднял голову и пристально посмотрел на небо: оно было бледно-голубым, почти белым. Он еще раз глянул вокруг: неужто нигде нет просвета, неужто ниоткуда не повеет прохладой? Нет — все кругом было погружено в светлую, пепельно-розовую дымку, под которой словно тлели невидимые угли.

Нет, просвета нигде не было; Филофтей, сразу как-то потемнев в лице, перевел взгляд ближе, на колыхавшиеся у самой лодки волны. Тут-то он и увидел птицу. Гребцы, внимательно следившие за каждым его движением, тоже ее увидели. Это была совсем небольшая черная птица с узкими, длинными крыльями. Летела она над самой водой, ловко скользя и лавируя среди поднимавшихся и опускавшихся волн. Море становилось все спокойнее, и она летела так низко, что то и дело исчезала в промежутке между двумя волнами, но лишь с тем, чтобы тотчас же появиться снова и стрелой пролететь над светящейся пучиной, расправив свои неподвижные, узкие черные крылья. Филофтей посмотрел на нее, как она льнет к воде, носясь ниже волн, безрадостно улыбнулся и чуть слышно пробормотал:

— Прилетела…

Потом слез с банки, уселся на ней по-турецки и принялся разматывать спутавшуюся веревку.

— Привязывайте все, что есть в лодке… — спокойно сказал он, не глядя на товарищей.

Они тоже заметили тучи и мертвый штиль, от которого кровь прилила им в голову и надулись жилы на шее; они тоже увидели крылатую вестницу бури и поняли, что их ожидает. Оба лихорадочно принялись крепить снасти, привязывать бочонок с пресной водой, весла — все, что было в лодке. Все это привязывалось к продольному креплению, соединяющему шпангоуты. Грубые мозолистые пальцы ловко вязали сложные морские узлы. Работали стоя на коленях на дне лодки. Рубахи промокли и липли к телу, с лиц градом катился пот, его соленые капли попадали в рот. Наконец дышать стало так трудно, сердце забилось так часто, что Адам бросил работу. Немного успокоившись, он снова взялся

за работу, и его узловатые пальцы снова пошли вязать искусные морские узлы. Украдкой взглянул он на Трофима. Тот, как всегда, молчал и казался совершенно спокойным. Но вот и он сделал неудачный «тройной» узел — его пришлось перевязывать, и Адам заметил, как дрожали при этом руки Трофима. «Что ж, — подумал он, лихорадочно действуя пальцами, — дело понятное: будто и у меня под ложечкой не сосет…»

Он то и дело поднимал голову, оглядывая небо и море. Вода теперь блестела металлическим, серебристым блеском. Дневной свет не проникал в ее глубины. Освещение было тусклое и зловещее — как во время солнечного затмения. Тучи, громоздившиеся над северной частью горизонта, еще более выросли и достигли теперь чуть ли не середины небосвода; это были уже целые горы из пепельно-белых облаков, с круглыми вершинами и зияющими пропастями, над которыми висели фантастические замки, неведомые звери, гигантские серебристые тополя. А ниже, ближе к воде, еще гуще курилась дымка. Адам во все глаза смотрел на этих грозных воздушных чудовищ, на головокружительную высоту облачных громад.

— Дядя Филофтей, — сказал он голосом, в котором звучала тревога, — на этот раз, пожалуй, будет похуже, чем весной.

— Как богу будет угодно, — кратко ответил старшина. — Кончили, что ли?

Он снова встал. Море было так спокойно, что лодку почти не качало. Филофтей почувствовал еле ощутимый ветерок, который, однако, дул не с той стороны, где были тучи, а с юга. Он послюнявил палец и поднял руку, чтобы убедиться, действительно ли ветерок дует оттуда. Удостоверившись, что ото именно так, Филофтей еще более нахмурился.

— Кончили, что ли? — повторил он, обращаясь к парням.

— Кончили, — ответил Адам.

Трофим, все еще стоя на коленях, вязал узел.

— А у тебя как?

— Вот узел завяжу и готово, — глухо откликнулся рыбак.

Филофтей окинул быстрым взглядом мостки, положенные на дно лодки, мачту, гафель и удовлетворенно мотнул головой: дерева хватит. Взяв топор, он разрубил мачту на четыре части, а гафель, который был короче, — на три. Гребцы, опустив руки, ждали, что будет дальше.

— Подайте мне все это сюда, — сказал Филофтей.

Они собрали и подали ему все, что было деревянного в лодке: весь разрубленный рангоут, мостки лодки, обрубки мачты, гафеля, доски. Филофтей взял якорный канат, раза три обмотал им все это, связал надежным морским узлом и, перекрестившись, бросил якорь в море. Трофим тоже осенил себя крестным знамением; Адам наспех обмахнулся и стал смотреть на погружавшийся якорь и расходившиеся по воде от того места, куда он упал, круги. Светлый пеньковый трос, похожий на белую змею, уходил все дальше в глубину. Филофтей травил якорный канат сажень за саженью: двадцать, сорок, шестьдесят, семьдесят… Потом бросил за борт перевязанные тем же канатом куски рангоута и досок и потравил еще несколько саженей каната: две, три, десять, двадцать…

Конец он крепко привязал к кольцу на носу лодки.

Она была теперь совершенно пуста. Все деревянное, что было в ней и на ней, мирно плавало в нескольких шагах. Вода здесь была пепельно-серая, а дальше — какая-то мертвенно белая, со свинцовым отливом. Рыбаки уселись каждый на свою банку. Филофтей глубоко, устало вздохнул.

— Ну, ребята, — сказал он, — теперь закусывайте…

— Я не голоден, — ответил Адам.

— Напейтесь, — сказал Филофтей.

Гребцы молчали. Трофим потянул воду из бочонка через старую резиновую кишку. Адаму тоже хотелось пить, но ему было трудно глотать и он вернулся на свое место. Трофим достал хлеб и кусок сухой колбасы и принялся медленно и сосредоточенно жевать. Филофтей что-то нашептывал, двигая бородой. Адам смотрел на него и ждал. Наконец Филофтей кончил шептать и перекрестился.