Буратино

Бирюк В.

Два пояса - половецкий и торкский, две сабли. Это вообще... Ну никуда. Сабля длинная. Кавалерийская. И бросить жалко. Вот возьму с собой - буду потом перед внучатами хвастать. Хорошо же тебя, Ваня, приложило - тут неизвестно: до вечера ли доживёшь, в ты про внучат... Но взял. К двум мешкам лямки приделал. Не абалаковский, но на сидор времён Великой Отечественной - похоже.

Пока убирал да упаковывал - моя тряпки себе выбрала. От покойниц. А ничего - миленько получилось. Моя... Она мне кто? Дама? Баба? Пленница, наложница, спасённая, служанка...

– - Ты кто?

– - Я - боярыня Марья Акимовна. Ты меня не бей - за меня много дадут.

Да что у них тут - куда не плюнь везде

боярыня. Я еще от Степаниды свет Слудовны не очухался. Там еще где-то младшая Гордеевна зубы точит. А вот тут еще одна на мою голову. Врёт. Хотя... судя по платью - не из простых. А последняя фраза... Не понял.

– - Чего дадут-то?

– - Известно чего. Выкуп. Серебром. Гривен десять за меня дадут. А то и двадцать.

Как-то я бабами торговать... Расплачиваться за них приходилось. И с ними. А вот продавать...

– - И кто ж за тебя такую... цену даст?

– - Муж мой, Храбрит Смушкович. Он служилый человек князя черниговского. Князь его любит, вот вотчину пожаловал. Мы туда и ехали. А тут поганые...

И слезы полились. Сперва ручьём, потом рекой, потом взахлёб... Дело шло к полномасштабному плачу с воем. Пришлось сшибить боярыню в ручеёк. Холодная вода - лучшее средство и от бабьей истерии, и от мужской "готовности". Вылезла вся мокрая, трясётся, холодно. Пришлось искать по яру Перемогов армяк, вытаскивать из мешка следующие сухие тряпки. Заодно и глаза закрыл упокойнице. Прощай Фатима. Учительница-мучительница. Науку не забуду, а остальное...
– бог простит.

На своём пути жизненном встречал я немало людей, кои на меня разную хулу и зло творили. Таковых я смерти предавал поелику возможно было. И ноне - тако же. Но и иные были. Кто мне разные благие дела делали. Благодеяния понимая по своему разумению. Юлька-лекарка меня от смерти спасла, в богатый дом на хорошее место устроила. Фатима выучила многому, из Киева живым вывела. И еще были. Всех их называю я "Благодетели мои". Все умерли. Кто от руки моей, кто по моей воле как Саввушка. Кто от дел моих, либо от дел, от моих дел произошедших. Во всяком случае таковом - своя причина была. Но никто живым не остался. Вот и мнится мне, что и общая на все случаи таковые причина должна быть. А вот какая - промыслить не могу. Или мир сей так от меня боронится?

Потом я сунул дрючок Марьяше под нос и убедил, что еще раз мявкнет громко - никаких гривен у меня не будет - пойдёт поганым в полон. Отбитая по всем местам до полной готовности. Наконец она заткнулась, оделась, волосы, которые от грязи и крови колом встали, платочком прикрыла и... полилось повествование.

Интересно у женщин рефлексы устроены. Пришлось как-то вытаскивать одну даму из глубокого наркоза после кесарева. Она чуть шевелиться начала, в глазах еще муть полная, координация нарушена, брюхо распанахано - только-только швы наложили. А она первым делом ручкой к голове - волосы поправить.

И эта такая же - чуть не убили, изнасиловали, одежда - тряпье чужое, на голове - воронье гнездо слипшееся, а все равно - причёску поправляет.

Я сидел, слушал, кивал, стругал ножичком свой дрючок, приводя его к каноническому виду. Ждал. Лезть по светлому времени на открытое место против конных - глупость и смерть. Лезть наверх в этот светлый лес - снова против конного. Тоже самое, только моего поту больше. Идти вверх по яру и искать укрытие... Кыпчаки не только скотоводы, но и охотники. А мы тут наследили так... Если они начнут искать убийцу этого парня - найдут. Две сабли у меня есть. Только саблист я... такой же как шпажист. Себя бы не поранить. Как попаданцам удаётся сразу же фехтовальщиками становится - непонятно.

Там же и мышечная память, и развитие, объем соответствующих мышц. А еще тактика, стратегия. Оба уровня - и рефлекторный, и сознательный должны работать синхронно. Весьма нетривиальная психология боя. Представилось как у очередной попадуньи или попаданки стремительно разрастаются бицепс и трицепс на правой руке, широчайшая и двуглавые бедренные... И вся она становится... как у Шварцнегера.

Так что оставалось только ждать и надеяться. Что половцы не пойдут искать. Два моих убивальника уже остывают. Может и опять... Русский авось.

Глава 25

Марьяша изливала на мои уши историю своего рода. С пачкой эпизодов возвышенной и романтической любви.

Все, как обычно здесь, упиралось в Мономаха. Князь по каким-то своим делам оказался в сожжённом поляками Берестье. Он же Брест, он же Брест-Литовский. В отличии, например, от Бреста Нормандского. Там ему попал на глаза поляк Ян. Под сгоревшей рябиной. Его так и стали называть - Ян Рябина. Князь его взял в дружину. У Яна уже была жена. Что для младших дружинников не типично - для них в княжеском хозяйстве имеется женская прислуга общего пользования. Жена родила сына, которого назвали Акимом. Мальчик рос при гриднях. И вырос в великолепного лучника. Стрелок от бога. Естественно, пошёл служить князю. После некоторых разделов имущества мономашичами, сначала между братьями, потом между внуками, оказался в Смоленске у Ростика. Участвовал во всех заварушках данного исторического периода. И в нескольких - особо специальных. Дослужился до сотника.

Лучник он был классный. А вот сотник оказался... не на месте. Как-то он успел женится, обзавестись дочкой Марьяной. Которая незаметно, пока он с разными князьями по Руси бегал, выросла под матушкиным присмотром. Тут он погорел. На каких-то хозяйственных делах. То ли масло для луков куда-то на сторону ушло, то ли слишком много тетив мыши погрызли. Марьяша упорно повторяла: "оболгали, обошли". А что ей еще говорить? И тут явился один молодой подьячий, в душе которого воспылалась пылкыя любовь к четырнадцатилетней Марьяше Акимовне. Издавна мечтавший о военной службе, Храбрит кинулся на защиту старого воина. И Акима не в поруб сунули, а просто выгнали со службы. Но - с уважением. Дали земли кусок где-то в лесных дебрях. А молодому подьячему в качестве поощрительного приза досталась молодая жена. И жили они долго и счастливо. До сегодняшнего дня. Последнее, что видела Марьяша - как муж сдёрнул с коня одного из своих людей и, крикнув ей "беги", поскакал от места схватки.

На мой вопрос:

– - А чего же он своего человека с коня сдёрнул?

Последовал несколько недоуменный ответ:

– - Так это же был кощей. Ну, холоп. Он и сам должен был коня господину отдать. Да, видать, испугался.

– - И что с этим кощеем стало?

– - Так зарубили его. Как всех.

Как там Саввушка в меня вдалбливал: нет высшего счастья как умереть за господина. Покойся в счастье, кощей.

– - А тебя чего на седло не взял?

– - Так конь двоих не свезёт. А он муж и господин. Дому голова.

"Мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу. Боливар не свезёт двоих.". Это не диалог двух американских разбойников, это любящие супруги на Святой Руси. Предки мои.

Теперь понятно, почему кощей из сказок характеризуется худобой - от постоянной рабской полуголодной диеты. И почему бессмертный: этот сдох - нового купим. Такого же. А вот почему у него яйца в утке? Или там, в зайце, которые в сундуке, сундук на дубу, дуб в Лукоморье? Непонятно...