Бунтарь. Мамура
Шрифт:
Только когда в город прискакал Памфильев с сильным отрядом товарищей, страсти понемногу утихли.
– Кой человек не с нами, – объявил властно Фома, – прочь с наших очей! Ходи в монастырь, кто противу нас, да там до поры до времени пребудь!
И дрогнувшим голосом продолжал:
– Кто же волю вольную превыше живота почитает, кто хочет костьми лечь за волю, как то подобает молодецкому казацкому товариществу, – за мной, лагерем стать у матушки-Волги!
– К Волге! К матушке-Волге! – вихрем взметнулось
– Биться, покель мушкеты и сабли из рук не повалятся!
– А Носова с присными да со всеми посадскими в Волгу.
Но, когда загорелись слободы, купчин уже не было в городе – они тихим ладом ушли с повинной к Шереметеву.
Шереметев уверенно двигался на Астрахань. Беспокойство оставило его. Посеянный им через духовенство, купчин и царёвых людей раздор между мятежниками дал горазды всходы. Бунтари не доверяли друг другу, все чаще сварились между собой, оседая в селениях, покидая ватаги.
В феврале полки заняли Царицын, а через малый срок достигли и Чёрного яра.
Войска были встречены благовестом и молебствованиями.
– Ну, нынче тужить нечего, – с улыбкой победителя обратился Шереметев к офицерам. – Без бою Астрахань сдастся. Уж вижу.
Но он ошибся. На пути каратели повстречались с Кисельниковым и бежавшими купчинами.
– Незадача, ваша енеральская честь, – пал бурлак на колени. – Не сдаются убогие. Слободы пожгли. Верных государю людишек ослопьем побили.
В двух верстах от Астрахани, на Болдинском острове, Шереметев остановился и отправил мятежникам цидулу:
«Всех помилую, ежели с повинною выйдете. Не я сие говорю. Сие указал передать вам сам государь.»
Ватаги не единожды получали такие грамоты и знали им цену.
– Сложишь фузеи, а с ними и головы сложишь, – присвистывали казаки, слушая цидулу.
И Фома коротко распорядился:
– Раздать фузеи всем малым людям!
Не дождавшись ответа, Шереметев приказал открыть наступление.
Георгий Дашков больше не убеждал мятежников сдаться. Он ясно представлял себе, на чьей стороне сила, и, предвкушая поражение убогих, заранее служил в Троицком монастыре торжественные молебствования.
В то же время монахи подкрались к зелейной казне [231] и взорвали её.
Когда раздался залп, Дашков простёр к небу руки и захлебнулся в благодарной молитве…
Честно, не щадя головы, бились мятежники с царёвыми холопами.
Сильна была царёва рать, много пушек и зелейной казны привёз с собой Шереметев.
231
Зелейная казна – пороховые погреба.
Дрогнули бунтари под градом снарядов.
Обливаясь кровью, впереди всех шли напролом атаман Памфильев и верные споручники
К вечеру войска государевы заняли Астрахань.
Не успел Шереметев подавить астраханский бунт, как поднялись людишки с Бузулука, Медведицы, Битюга, Хопра, Донца и всей Восточной Украины, примкнувшие к походному атаману Булавину.
Пытки и казни не только не усмиряли народ, но разжигали в нём ещё большую злобу. Бунтари смелели, почти открыто ходили по станицам и деревням, призывали к борьбе.
– Для че воюем? Нам ли в корысть, что фабрики понастроили гости торговые?
– А либо то, что помещики землями богатыми обзавелись?
– Не для нас война! Господарям на прибытки, а нам на погибель!
– Себе господари жизнь солодкуго строят, а нам под господарями одна м а м у р а!
– Мамура одна!
Эти горькие слова подхватывались селениями, перебрасывались из края в край и докатились до самой Москвы.
Пётр, трепеща за престол и жизнь, скрепя сердце, попытался при посредстве французов склонить шведов к миру.
Карл Двенадцатый с презрением бросил послам:
– Хорошо! Мир – так мир. Только пусть грязная русская свинья вернёт мне все свои завоевания, уплатит столько военных издержек, сколько я покажу, и подпишет такой мирный трактат, который я сам составлю.
Задыхаясь от гнева, Пётр ответил:
– Добро! Быть по сему. Ужо подпишу мир, развалясь на шкуре изглоданного русской свиньёй осла – шведского Карла.
И продолжал войну.
Булавин единогласно был избран войсковым атаманом. Подбиваемый Памфильевым, он написал Федору Юрьевичу Ромодановскому на Москву:
«Князь Долгорукий, и помогавшие ему старшины, и войсковой атаман при высылке из городков пришлых из Руси людей городки наши многие разорили и пожгли; казаков пытали, кнутами били, носы и губы резали напрасно. А и весь народ русский прибыльщиками и помещиками разорён и побит не менее, чем городки наши тем князем Долгоруким. И посему порешили мы не искать тщетно правды от государя, а самим добиваться её. Одначе же, щадя кровь христианскую, в остатний раз обращаюсь к тебе от лица всех убогих людишек: склони царя служить не боярам и гостям торговым, но народу всему. Инако быть погибели и боярам, и купчинам, и ему – государю».
Ромодановский изорвал цидулу.
Не дождавшись ответа, атаман отправил часть войска во главе с Фомой в верховые, не сдавшиеся станицы, отряд с Драным отправил против князя Долгорукого, а конницу поставил при Куртлаке. Сам же, с незначительной горстью станичников, остался для охранения Черкасска.
– Пущай его поразгоняет в разные концы своих разбойных людишек, – радостно потирал руки Пётр, выслушивая гонцов. – Чем дробнее будут отряды бунтарские да чем друг от дружки дале, тем легше уничтожить сарынь сию.