Бунино солнце
Шрифт:
– Ну что ты бухтишь? – улыбнулась я, принимая ее на руки. – Буф-буф… Буня ты моя.
Так она и стала Буней.
В тот день было холодно – это я запомнила очень хорошо. Чертовски холодно, даже шерсть не спасала. Нас – меня и моих братьев и сестер – вытащили из теплого домика, у мамы из-под бока, и посадили в какую-то противную, тесную клетку. Маму я сейчас уже не очень хорошо помню – я ведь была совсем мала, когда нас разлучили. Знаю только, что она была большая, горячая и пахла молоком. И с ней всегда было спокойно, казалось, ничего страшного с тобой не произойдет.
Когда чужие, пахнущие дымом и еще какой-то гадостью руки, выхватили
Если честно, я, конечно, боялась и не понимала, что происходит. Почему нас забрали из дома, зачем затолкали в клетку? Теперь ее еще и унесли куда-то, задвинули в темное узкое место. А затем что-то снаружи зафырчало, заревело – это дурачки, мои братья и сестры, в панике заметались, забились. Пришлось прикрикнуть на них, чтобы успокоились и не мешали думать. Несмотря на страх, я твердо намерена была выжить при любом исходе. А еще меня одолевало любопытство – хотелось понять, что же это такое творится. Я и раньше подозревала, что окружающий мир на ограничивается теплым маминым боком, только шанса исследовать его мне пока не представилось. И вот теперь у меня, наконец, появилась эта возможность. Жаль только, опыта у меня тогда было совсем мало, я не знала почти ничего о людях и не могла сообразить, где мы и что ждет нас дальше. Пыталась высунуть нос из клетки и оглядеться по сторонам, только кругом было темно и почти ничего не видно.
Клетка наша почему-то тряслась и моталась из стороны в сторону. А потом вдруг остановилась. Мелькнул свет, нас снова куда-то понесли, и вот тут стало по-настоящему холодно. Подул ветер, запахло чем-то морозным и скользким. И вот вскоре нас выпустили уже в другую клетку, побольше. Тут стало просторнее, на меня уже не наступали поминутно чужие неповоротливые лапы, и влажные носы не тыкались мне в бока. Зато меня тут же пробрал озноб, я поежилась и нахохлилась, чувствуя, как дыбом встает шерсть.
А дальше потянулись томительные часы. Мы, сами не зная зачем, сидели в этом незнакомом месте, щурились на солнечный свет, жались друг к дружке, чтобы не было так холодно и с любопытством смотрели на проходивших мимо и иногда останавливавшихся поглазеть на нас людей. Их было много – и все удивительные, не похожие друг на друга. Я никогда еще не видела такого яркого солнца, никогда не чувствовала одновременно так много запахов. Это и волновало меня, и тревожило, и поражало. Мир оказался именно таким, каким я его представляла – огромным, странным, неизведанным. Жаль было только, что я никак не могла выбраться из клетки и отправиться его исследовать. Оставалось лишь вертеть головой по сторонам, стараясь рассмотреть как можно больше.
Так продолжалось долго, пока в какой-то момент обиженный мною братец не решил, что пришла пора показать мне, кто тут главный. Звонко пискнув – бедняга, он-то, наверное, думал, что изобразил свирепый рык – он набросился на меня и клацнул зубами где-то в районе загривка. Ну я, конечно, не спасовала, сама
И вот в тот самый момент, когда Черныш – так я про себя прозвала брата за то, что уши у него были очень уж черные – когда Черныш уже тонко заскулил, прося пощады, что-то вдруг подхватило меня под брюшко и рвануло вверх. Я была возмущена – меня оторвали от дела в самый ответственный момент. Да еще и Черныш теперь ехидно скалился на меня из клетки. «Я с тобой еще не закончила», – тявкнула ему я, чтобы не слишком-то зарывался. А сама закрутила головой, пытаясь понять, что происходит.
Те самые, пахнущие табаком и гадостью руки передали меня кому-то другому. Я сначала не поняла, кто это, задрала голову, пытаясь разглядеть, кто меня держит, и вот тогда увидела Ее. Она показалась мне совсем не красивой. На морде у нее не было шерсти, а та, что росла сзади, была какая-то слишком длинная и светлая. И ушей из-под нее не было видно. Пасть у нее зачем-то обведена была красным, а лапы, державшие меня, явно были слабыми и слишком нежными. Такими не подерешься. Когти вот только ничего так – длинные. Нет, она была совсем не похожа на мою маму, милую маму с густой шерстью, сильными лапами и острыми зубами в большой пасти. Но почему-то, оказавшись рядом с ней, я вдруг снова почувствовала то же ощущение надежности и безопасности. И тут же инстинктивно прижалась к ней, хотя и сморщила нос от непривычного запаха каких-то сладких цветов.
Это было новое, удивительное чувство. Впервые какой-то человек прикасался ко мне так нежно и бережно, впервые разглядывал так внимательно и по-доброму. Я одновременно и заволновалась, не зная, чего тут можно ожидать, но и отчего-то сразу прониклась к Ней доверием. Ведь еще никогда раньше никто так не интересовался мной, и мне немедленно захотелось проявить себя с самых лучших сторон. показать ей, какая я умная, отважная, решительная.
Рядом оказалась еще одна – забрала меня из рук, вертела, переворачивала – совершенно непочтительно. Меня так и подмывало вцепиться ей в ухо, как я проделывала с Чернышом, чтобы показать, с кем она имеет дело. Но Моя – так я ее сразу и окрестила, Моя – смотрела на нее с уважением и не требовала вернуть меня обратно. И я подумала про себя, что, может, в их странном человечьем мире эта самка занимает какое-то важное место, поэтому Моя ей и уступает. А значит, и мне следовало смирить свой норов.
Не знаю почему, но я сразу признала Ее хозяйкой. Почувствовала, что останусь с ней, буду слушаться, конечно, но и оберегать от всех злоумышленников, кто только посмеет преградить ей дорогу. Я ведь сильная, а стану еще сильнее, мне только чуть-чуть подрасти. Я смотрела в ее глаза – тоже не очень красивые, слишком большие и светлые – и старалась передать ей свою мысль, внушить на расстоянии. «Возьми меня с собой, возьми, возьми! Я всегда буду тебе предана, никогда не брошу, мы всегда будем вместе и завоюем весь мир!»
Моя будущая хозяйка бестолково топталась на месте, не лучше моих братьев и сестер, колебалась, мялась, но мне, кажется, все-таки удалось внушить ей свою мысль, потому что в итоге она тряхнула этой своей жалкой желтоватой шерстью и сказала:
– Беру!
И я издала счастливый вопль.
Я поняла уже, что больше не увижу ни маму, ни братьев, но это не сильно меня расстраивало. Она, эта женщина в темно-синей толстой одежде, от которой вонюче пахло сладкими цветами, должна была стать моей мамой и моей сестрой, и моим щенком. Я это чувствовала.