Бумеранги
Шрифт:
– Нет.
– Вот славненько, а то я чувствую себя последней скотиной. Но согласись же, что вина была на тебе. Мне жаль, что так вышло. И… если захочешь… ну, вспомнить былые времена, короче… просто позвони.
***
Словно оцепенев, медленно и неуклюже я выхожу из кафе, бреду на работу, впереди две пары, нужно умудриться их выстоять. От Вадима следовало ожидать чего-то подобного, честных мужчин ведь не существует, но… вернуть деньги? Он серьезно? О коллекторах я знаю только то, что работают они зачастую нелегально, и чаще всего там заправляют люди, которым закон не писан.
***
В общежитии, отгородившись от мира наушниками, я пытаюсь сосредоточиться на контрольной. Здесь всегда шумно, и за последние месяцы я научилась думать, слушая громкую музыку. Всегда разную, под настроение. Иногда это одна и та же песня, играющая часами по кругу. После второго-третьего прогона перестаешь на нее реагировать, как на что-то отвлекающее.
На сотовый падает сообщение: «Уважаемая Элен, это Татьяна Петровна, «Без имени». Завтра в девять утра важное внеплановое собрание, явка желательна. Мы своих не бросаем, помните?»
Отвечаю: «Я знаю правила, спасибо. Буду обязательно».
Видимо, Мистер молчаливое высокомерие пока не поделился подозрениями с куратором. Может, у него не нашлось аргументов, и он собирает доказательства? Или начал сомневаться в своей правоте? Возможно, он ко всем новеньким относится с предубеждением, и я прохожу что-то вроде обряда посвящения?
В любом случае, сообщение от куратора пришло вовремя. Немного поддержки - это как раз то, что мне сейчас нужно.
Глава 4
Элен
Уложив волосы и надев свой лучший брючный костюм я выбегаю из общежития. Под ногами чавкает первый в этом году подтаявший снег, утренний морозец покалывает лицо и костяшки пальцев, раннее солнце слепит глаза до такой степени, что приходится надеть солнечные очки. Невольно вспоминаю, что вчера именно благодаря дневному свету Мистер молчаливое высокомерие смог уйти от «преследования», не дослушав то, что я собиралась сказать.
Мои глаза обладают особой чувствительностью и легко слезятся при малейшем превышении порога раздражительности.А от софитов и вовсе слезы текут ручьями: на концертах или любых других шоу их не остановить. Они бесцеремонно катятся черными от туши каплями и падают на платье, руки, оставляют разводы.
Солнце всегда останавливает меня. И темные очки - вечный спутник.
В клинику я прибываю первой, за полчаса до начала собрания. Остальных участников группы привозят на огромных тонированных авто, разумеется, вовремя, минута в минуту. Я здесь одна такая, зависимая от расписания маршруток.
– Элен, как твои дела? Хорошо спала после первого собрания?
– Татьяна Петровна без приглашения присаживается рядом, заглядывает в глаза. Вчерашняя добрая крестная-фея скрещивает руки на груди, как будто не собирается больше брать мою ладонь и вести за собой в сказочный мир, где живут уже готовые друзья, которых в обычной жизни заполучить так сложно. Сердце пропускает удар. Нет, нет, пожалуйста. Если меня выгонят отсюда с позором, я не переживу. Только не сейчас.
– Мне очень нужна эта группа, - тихо говорю я, опустив
– Что у вас случилось с Костей вчера, Элен? Вы были знакомы раньше? Зачем ты за ним побежала?
– Я… он меня обидел.
– Как это, интересно узнать?
– ее ладони все еще подмышками, невообразимо далеко от моего плеча. Ничто в мире не заставит Татьяну Петровну ободряюще раскрыть объятия своей пациентке.
Делать нечего, придется идти ва-банк. Все, или ничего. Достаю из сумки записку и протягиваю ей. На мятом клочке бумаги всего одно слово «вранье» - выведено каллиграфическим почерком, как будто автор старательно выписывал каждый завиток, а не черканул шесть букв второпях под столом, и не перекинул ее через соседа мне в руки.
Татьяна Петровна перечитывает несколько раз, затем сминает и убирает в карман. Вздыхает. Кладет руки на стол передо мной.
– Он сложный мальчик. Не принимай его действия близко к сердцу.
Невероятное облегчение - она верит мне.
– Я хотела, чтобы он объяснил, почему написал ее. Но он решил, что я не стою даже его приветствия, - вновь лгу, понимая, что ничего больше не остается.
– Нет, дело, разумеется, не в этом, дорогая моя девочка. Он не разговаривает.
– В каком смысле не разговаривает?
– В самом что ни на есть прямом. Он глухонемой
Я испуганно таращусь на нее, от стыда пылают щеки. Среди тех крох информации о попаданце, что удалось найти, не было и строчки о том, что он глухой. Татьяна Петровна продолжает:
– Только пишет, либо общается посредством жестов, но дактильную азбуку никто здесь не знает. Я учу ради него, но он обычно так быстро жестикулирует, что угнаться невозможно.
– Честное слово, я не знала.
Она смягчается.
– Костя читает по губам. Причем делает это мастерски. Ни разу не замечала, чтобы он кого-то не так понял.
– Поколебавшись, она продолжает: - Ему тоже непросто. И у него своя длинная история. Мы все здесь с историей. Постарайся не обращать внимания. Возможно, мы вскоре наберем группу девушек с… той же проблемой, что и у тебя.
Киваю ей, немного беспокоясь. Другую группу мне не нужно.
Добрые слова куратора бодрят и внушают надежду.Возможно, еще не все потеряно. И когда жуткий блондин заходит в дверь, бросив на меня презрительный взгляд и кивнув Татьяне Петровне, я лишь поджимаю губы, борясь с желанием показать ему язык. Если он и хотел от меня избавиться - ничего не вышло.
Парень усаживается за первую парту, на то самое место, что занимал в прошлый раз, вольготно раскинув под столом ноги, и начинает писать что-то в телефоне. Правда, глухонемой? С ума сойти. Наверное, не стоило мне пытаться с ним знакомиться. С другой стороны, получается, он не слышал, как я кричала коды «попаданцев»ему в спину. И снова облегчение. Видимо, я неправильно растолковала его жесты.