Булыжник под сердцем
Шрифт:
– Верно, Карен. Настоящая трагедия. Расследовали, сказали, что несчастный случай, но, по-моему, все знали, что это самоубийство. Я поддерживала Бетти Эстуэйт как могла, пока шел суд. Здесь многие уже готовы были ее линчевать, но я сказала, мол, мы сами зачастую не знаем, что творится у нас в доме, – «кто из вас без греха, первый брось в нее камень» [24] . И слава богу, когда Джуди родила, этот ребенок, несчастное создание, умер. А Гордону Эстуэйту дали пять лет. Будь моя воля, я б его до конца жизни засадила. А потом, когда узнали об остальных детях, над которыми он надругался, я сказала
24
Иоанн, 8:7
Говорила, мама? Говорила? О чем? Что двух моих одноклассниц насиловал извращенец, причем одна из них приходилась ему дочерью? Что она сидела в моей спальне и играла в «Монополию», а в животе у нее пряталось дитя инцеста, и я думала, какая же ты добрая – принимаешь девочку, которая завела себе тайком парня и залетела. А я еще так гордилась, что интеллигентно терплю эту отстойщицу. Да, а Мэй Поллитт казалась такой «странной» не из-за матери-алкоголички – а потому, что ее систематически насиловал сосед. И милый веселый мистер Эстуэйт отправился за решетку, а не «на заработки», как думала я? Нет, мама, ты молчала как могила.
– Нет, мама, ты не рассказывала. Я понятия не имела…
– Ну, мы с папой думали, так будет лучше. Ты была еще маленькая, а такое с детьми не обсуждают. Мы хотели защитить тебя, твою невинность. – Она опять вздохнула. – Но дети вырастают, и вот ты перед той же самой дилеммой. Иногда мир слишком жесток. Мне тогда тоже пришлось несладко. Зачем мне все эти ужасы, размышляла я. Но по-другому было нельзя, и мы с папой решили, что не станем закрывать глаза, а попытаемся помочь. Мы сделали все, что могли, и я надеюсь, ты поступишь так же. Пойми, твоя подруга не виновата. Хватает таких, кто станет ее обвинять, – слышала бы ты, какие мерзости говорили про несчастных Джуди, Карен и других; злые, жуткие вещи. Но нет, твоя подруга была невинным ребенком. И ты нужна ей, особенно сейчас. Ну, вот и все.
Да уж, вот и все. Вылетели в грязную трубу все мои представления о детстве – сборник милых идиллических сказочек. Мама и папа оказались не славными розовощекими бестолковщинами, а ярыми защитниками моей невинности. А две девочки, которых я, как и все прочие школьники, считала неудачницами, оказались жертвами отвратительного преступления. Блядь, о чем еще в этом мире я даже не догадывалась? С чего я взяла, что уже взрослая? Господи. Блин. И я еще целый день распускала нюни и жалела себя – видите ли, я была такая слабачка, что не могла даже помочь подруге, и вдобавок, как миллионы других, страдала от безответной любви. Я вас умоляю. Мне стало стыдно. И еще я почувствовала, как что-то изменилось. Будто ватный кокон, в который меня заботливо упаковали, вдруг приоткрылся, и внутрь проник холодный свет дня.
Теперь все будет по-другому, и меня это как-то странно радовало.
– Я люблю тебя, мама.
Ну а что еще говорить? Есть вещи, которых не скажешь. А все остальное было бы не в тему. К тому же я и впрямь любила ее. И еще – уважала за то, что она сделала. Справилась с
– Береги себя, дорогая, и будь умницей.
Пока, мама. Пора мне взрослеть.
14
Домой я вернулась часа в четыре, слегка стыдясь, что так задержалась. Впрочем, здесь же Гейб. И Моджо. Как выяснилось, не тут-то было. Моджо нигде не наблюдалось. Гейб тоже ушел, скотчем приклеив к зеркалу на кухне, как водится, загадочную, почти неразборчивую записку:
Дж. здесь. М. ушел в «Лидз», сказал, будет поздно. Я тоже, только заскочу к ванной. Не парься, ключ есть. Люблю, целую обеих моих девочек, Г.
«Люблю, целую!» Хлюп! Мечты… Сердце болезненно застучало, но я тут же взяла себя в руки и поставила чайник на плиту. Затем поднялась наверх и сунула голову в комнату Джейми.
Выглядела она дерьмово. На голове – воронье гнездо из спутанных розовых волос и лака. Косметику она смыла, но не до конца – в уголках заплывших глаз виднелись ошметки черной туши. Заостренный подбородок красный и весь исцарапанный чьей-то щетиной. На шее два огромных иссиня-черных синяка – такие и засосами не назовешь. Белая как простыня. В комнате висел запах грязного белья, газов, вчерашней косметики и немытой женщины. Рука Джейми, торчавшая из-под цветастого фиолетового одеяла, была сжата в кулак. Бижутерию Ее Светлость так и не сняла.
Решив, что она дремлет, я развернулась, но тут Джейми прошептала:
– Все хорошо, Лил, я не сплю.
Обычно мелодичный голос казался хриплым и сорванным.
– Чай будешь, солнце? – мягко спросила я. – Чайник вскипел.
– Да. Спасибо.
Я принесла чай с пирожными, которые прихватила у мамы, на любимом подносе Джейми – с кошкой, и, незаметно приоткрыв окно, устроилась на краю постели. Джейми уселась, подложив под спину подушки. На меня она старалась не смотреть.
Наконец она тихо заговорила:
– Я знаю – Габриель тебе рассказал. Вот, значит, и все. Не бойся, я понимаю. Ты заплатила за комнату до конца месяца – ничего, я все отдам. Вышлю твоей матери или как-нибудь.
Джейми плакала; по круглым щекам текли слезы. Я налила ей чаю и положила на блюдце кусок фруктового пирожного:
– Возьми, дорогая, выпей, пока не остыло. – Меня пробило: я говорила маминым голосом. Она бы сказала ровно то же самое. Я умолкла, собралась с мыслями и продолжила: – Ничего не изменилось, Джейми. Ты моя лучшая подруга…
– Но ведь он рассказал тебе… рассказал обо мне и моих родителях… о, Лили, ты же не станешь общаться с таким человеком… Верно? Не станешь… Я грязная, я дрянь – не то что ты. Я проклята…
Гейб упоминал, что она считает себя проклятой, но услышать такое от нее самой! Сердце разрывалось. Так нелепо, так старомодно – «проклята». Прямо из фильма студии «Хаммер» [25] . Но я понимала: Джейми чувствовала – что ни делай, ничего путного не выйдет. Ощущала себя чужой, бесполезной.
25
Американская киностудия «Хаммер Фильм Продакшнз» в 1950 – 1960-х гг. снимала фильмы ужасов по известным книгам («Дракула», «Франкенштейн»), захватывающие, но не очень страшные.