Булатный перстень
Шрифт:
Новиков, не собираясь встревать в рассказ, черкал в альбомчике карандашом, время от времени поглядывая на сенатора.
— И тут он задал мне загадку. Вы, возможно, не знаете, но при вступлении в ложу каждый брат получает особое имя. Оно всегда латинское и заключает в себе комплимент. Скажем, если новый брат склонен строго выполнять правила и всем готов пожертвовать ради справедливости, его могут назвать Suprema Lex… перевести?
— Не надо, — ответил Михайлов, хоть и не понял латыни. Но признаться в своем невежестве не мог.
— Высший закон, — вдруг подсказал Новиков.
— Так вышло, что Нерецкий, сколько-то лет пробыв за границей,
— Когда найдем Нерецкого, я сам его расспрошу, — сурово пообещал Михайлов.
— Расспрашивать нужно будет господина Майкова. Этот побольше знает. Так вот, я отправил Нерецкого в Москву с письмами тамошним братьям. Я описал им положение, которое возникло в связи с войной. Вся наша надежда на флот, а как раз во флоте много офицеров из «Нептуна», и сам Грейг также большого доверия мне не внушает. Братья из «Аполлона», как я понял, в той же степени ненадежны. Но, к счастью, санкт-петербургские и московские ложи поддерживают связи, и с мнением почтенных москвичей у нас тут считаются. Нерецкий должен был привезти письма, подписанные самыми уважаемыми братьями, прямые обращения к тем, кто сбился с пути истинного и служит герцогу Зюдерманландскому. Но он задержался в Москве, а когда приехал — оказалось, что его караулят. Я предполагал, что так случится, и послал человека, чтобы не пустил Нерецкого в его жилище, а сразу привел ко мне. Но ничего не получилось. Хорошо хоть, что письма уцелели — и я ждал, что мне их сегодня принесут.
— Как они могли уцелеть?
— Нерецкий, не заезжая домой, отправился в гости и там оставил свое имущество. Странно, что мне их до сих пор не принесли…
— Он оставил свой сундук у женщины? — резко спросил Михайлов.
— Да, сударь. А что, это преступление?
— Нет! — Михайлов вскочил, неловко наступил на больную ногу и шлепнулся обратно в кресло.
Тут внесли столик, на котором был расставлен красивый серебряный кофейный сервиз и установили его между креслами. Лакей разлил по чашкам напиток с изумительным ароматом и ловко подал чашку хозяину.
— Я при необходимости могу хоть сейчас отправиться к самой государыне, — Ржевский пригубил кофей и одобрительно кивнул. — Я имею доказательства измены — в руки ко мне совершенно случайно попали письма, адресованные тому загадочному господину, именуемому Vox Dei. В самомнении ему не откажешь.
— Это точно, — согласился Михайлов, снова не уразумев латыни, но решив, что Ржевскому виднее.
— Но я этого не сделаю, пока не получу привезенных Нерецким писем и не доставлю их тем, кому они адресованы. Пусть заблудшие души одумаются — не то им не миновать рандеву с господином Шешковским, а я этого не хотел бы. Они лишь тем виновны, что одурманены идеей. Это как водка, протрезвеют — схватятся за головы. По моим сведениям, их около сотни.
— Вы
— Вор? A-а, я вспомнил. Это у вас он украл железный перстень, вообразив, будто такие носят в некой новой и тайной ложе, созданной в противовес «Нептуну». Занятный перстенек, он был приложен к тем загадочным письмам, попавшим ко мне промыслом Божьим, не иначе, и самое любопытное — у меня его тоже стянули. Полагаю, ребятишки. Супруга обещала дознаться и вернуть сие сокровище.
— Ребятишки?
— Кто ж еще. Слуги у меня честные. Недопитую чарку еще могут опрокинуть, недоеденный пирог исчезнет без вести. Но кольцо — нет.
— А я полагал… Да уж и не знаю, что полагать… — пробормотал Михайлов. От неловкости он схватился за чашку и едва не снес обшлагом сухарницу. Новиков, быстро подвинув ее на середину столика, чуть не опрокинул кофейник. Маневры эти позабавили Ржевского, но он не подал виду.
— Что до изменников — не все они таковы, — сказал сенатор. — Иной по молодости лет увлекся красивым плетением словес, иной по простоте своей не понял, куда ведет сия дорожка. Опомнятся, раскаются — и будут дальше отлично служить. Зачем их губить? В эскадре не хватает офицеров — что будет, ежели сейчас чуть не сто человек, связавши, повезут к Шешковскому? Или война уже окончилась, мы победили шведов, а я и не знал?
— Изменников более, чем вы полагаете, господин сенатор! Одного мы выследили! — вскричал Михайлов. — Я верить не желал, но сам вчера вечером убедился!
— Это Майков?
— Да! Слушайте, вчера я был в Морском госпитале, говорил с ранеными офицерами, они подтвердили мои догадки, они готовы свидетельствовать. Конечно, я могу сам обратиться к своему начальству, но я, в отличие от вас, боюсь, что эта шведская зараза пустила корни очень глубоко, и не получится ли так, что моему донесению не дадут хода, а самого меня найдут где-нибудь на кронштадтских задворках с проломленной головой или даже вовсе не найдут. Вы насчитали около сотни подозрительных лиц, но у каждого из этих господ есть товарищи, есть подчиненные, есть покровители в адмиралтействе, я уж не говорю о Грейге, которого государыня все еще держит в адмиралах… Ладно, об этом — после.
Новиков поднял взгляд от альбомчика, посмотрел на товарища, словно сомневаясь, что он сможет все изложить внятно. Михайлов ощутил этот взгляд.
— Вот и господин Новиков был со мной в госпитале. Он слышал то же, что и я. И тоже был потрясен!
— Совершенно верно! — воскликнул Новиков, не отрываясь от альбома.
— Я слушаю вас, господин Михайлов. Если можно, с самого начала, — попросил сенатор.
— Извольте, начну с того дня, как сделалось известно о войне, — с преувеличенной любезностью предложил Михайлов. — Доводилось ли вам ходить на военных судах, господин Ржевский?
— Нет, — улыбнулся сенатор, — такой нужды не было. Но издали я их видел.
— Не обратили внимания на маленькие флажки с крестами и полосами?
— Нет, сударь.
— Эти флажки нужны для подачи сигналов — начать поворот, совершить поворот через фордевинд, отправиться в погоню, добавить парусов, да мало ли что… Можно передавать целые фразы сочетаниями флажков. Чтобы их понимать, есть книга — свод сигналов. То есть флагманское судно подает сигнал — допустим, приготовиться к постановке на якорь, — и вся эскадра это понимает.