Буканьер
Шрифт:
Чем дальше мы уходили от плантации, тем больше всяких предметов роскоши летело в траву и заросли, а я только усмехался, глядя на душевные метания очередного буканьера, решающего, оставить эту фарфоровую статуэтку в мешке, или выбросить, чтобы идти стало чуть полегче.
Горящую плантацию, испускающую клубы чёрного дыма, мы наконец-то оставили позади, хотя запах дыма ещё долго нас преследовал. Перед тем, как уйти, мы с наслаждением пиромана подожгли вообще всё, что могло гореть, чтобы это место больше никогда не возродилось снова. Я понимал, что это была не первая, не последняя и не единственная
Рябой Жак снова шёл впереди, показывая дорогу, и мы снова поднимались в горы, поросшие диким виноградом и акациями. По его словам, через пару дней, когда мы перейдём через горы, то окажемся на испанской стороне, и там нужно будет оставаться начеку, ибо буканьеров испанцы не любят. Настолько, что предпочитают убивать на месте, но мне это тогда казалось преувеличенными слухами.
— Брехня, как по мне, — произнёс я.
Французы посмотрели на меня как на дурака. Эмильен и Жак даже выступили единым фронтом, заодно, чего я раньше не видел.
— Ты что?! Собаками травят, отряды конные высылают! Только кого заметят, так сразу же! — перебивая друг друга, сказали они.
Я, конечно, порой недооценивал жестокость местных порядков, но всё равно в это верилось слабовато.
— Этим подонкам смелости не хватает выйти как мужчины, один на один! Либо выслеживают ночью, в часы отдыха, либо выходят толпой, десятками конных на одного! — вскинулся Эмильен. — Мы для них поголовно разбойники!
— Мы и есть разбойники, — хмыкнул я.
— И что теперь, нас надо на костре сжечь? Или в Кастилию на рудники? — всё больше распалялся он.
— Я историю слыхал, — вдруг произнёс Робер. — Буканьер один, со слугой своим, на испанской стороне охотился. Его выследили.
Он выдержал драматическую паузу, явно ожидая, когда кто-нибудь спросит его, что было дальше.
— Ну и? — нетерпеливо спросил Жак.
— Испанцев была дюжина конных, а они вдвоём, на своих двоих. Догнали их быстро, но буканьер не растерялся, шляпу свою снял, насыпал её полную пороху и свинца, и на землю положил перед собой. Слуга встал с ним спина к спине и то же самое сделал.
— Зачем это? — хмыкнул Шон.
— Испанцы их окружили, копьями тычут, говорят, мол, сразу не сдашься — четвертуем обоих. Но буканьер сдаваться не стал, говорит, мол, ща пальну и все тут на воздух взлетим. Пороху у него достаточно было. Первого, говорит, кто сунется — пристрелю, а потом будь что будет.
— И дальше что? — спросил я.
— Ничего, — пожал плечами Робер.
— Ничего?! — переспросил я.
— Не-а, — протянул Робер. — Покружили вокруг него, погарцевали и уехали восвояси.
— Офигительная история... — тихо буркнул я.
— Я это к тому, что они в плен брать не станут, — пояснил Робер. — И мы их в плен не берём обычно.
— Хороший испанец — мёртвый испанец, — хохотнул Жак.
Я эту поговорку слыхал про пиратов, а не про испанцев, но возражать не стал. В конце концов, пираты это мы, а умирать нам не хотелось.
Так мы шли через горы
Мне вдруг подумалось, что негры, которых я отправил в бухту Сосуа, которая, по словам Рябого, тоже находилась на испанской стороне, так никуда и не придут, а будут пойманы испанцами, насильно крещены и снова обращены в рабство. Но в то же время это будет для них неплохой проверкой способностей, ведь если Адула и его команда успешно доберутся через вражескую территорию на нужное место, то и воины из них получатся отличные. О том, что мы сами можем и не добраться до нужной бухты, я даже и не думал.
Глава 39
Мы перевалили через какой-то горный кряж, со склонов которого далеко на севере виднелась манящая полоска синего моря, и Рябой объявил, что мы на испанской стороне. И как я понял, отсюда уже начинались обжитые места. Французская сторона Испаньолы считалась дикой и заброшенной.
Теперь идти пришлось гораздо медленнее, петляя по джунглям и горам, обходя местные деревни, поселения, фермы и плантации десятой дорогой. Охотиться тоже перестали, чтобы не привлекать выстрелами лишнего внимания, и теперь питались запасами вяленого мяса и тем, что утащили из усадьбы.
Рябой торопился. Днёвок теперь делали меньше, ложились только когда темнело окончательно, и идти было уже нельзя. Вставали засветло, выходили с рассветом, уверяя себя, что обязательно отоспимся в засаде, ожидая испанцев.
На лугах и пастбищах бродили стада коров, и буканьеры тихо вздыхали, глядя на тучных быков, которых нельзя было подстрелить и разделать. Лично мне было плевать. Тем более, рядом со стадами мы порой замечали пастухов, а попадаться на глаза кому-либо лучше не стоит. Нас могли найти ещё и по следам, но мало ли кто бродит по лесам Испаньолы, и пока местные не подозревают о нашем присутствии, оставленные следы тоже не представляли опасности.
Даже костры мы почти перестали разводить, а если и разводили по какой-то необходимости, то делали это в ямке и под сенью деревьев, чтобы дым не мог выдать нашего местоположения.
Никаких подробностей про дело Рябой так и не хотел рассказывать, всячески увиливая от прямого ответа, и только когда я пригрозил намотать его кишки на пальму, то нехотя рассказал, что на дело его навёл Исхак, один еврей с Тортуги, торговец парусиной. Мол, у этого Исхака есть двоюродный брат в Сан-Фелипе, который божился, что следующую партию пороха и оружия повезут почти без охраны, потому как половина гарнизона слегла с дизентерией, а вторая половина едва-едва прибыла из Испании и теперь страдала лихорадкой от непривычного климата. Стало быть, караван пойдёт почти голый, под видом обычных торговцев, и главное для нас — это не прошляпить его по пути от Сан-Фелипе до Сантьяго-де-Кабальерос. А мушкеты и порох Исхак обещал купить у Рябого по половине рыночной цены, минус доля за наводку.