Бугор

Рясной Илья

Я взял его пальцами за толстые щеки. Он всхлипнул, пустив пузыри, и сразу утерял свой угрожающе тупой вид. Стал похож на обычную свинью.

— Давай, Гоги, не томи, — сказал Железняков.

— У, гниды! — Он ударил себя кулаком по лбу. — Гниды!

— Кто?

— Все! Пиши, да! Все пиши!

— Это к следователю, — сказал я. — Кстати, Баклан с вами по квартирам лазил?

— Он водитель.

— И где сейчас этот водитель?

— Ушел куда-то. Обещал быть…

Следователь как раз освободился, и мы отвели к нему пузатого Гоги — пусть допрашивает

по всей форме.

— А мы посетим антиквара Горюнина, — сказал я Железякову.

Горюнин Николай Наумович был маленький, жирненький, заряженный наглостью, как динамитом. С этой наглостью, приобретенной за долгие годы работы в советской торговле, он и шел по жизни весело и без особых забот. И всю жизнь ему было всего мало. Всю жизнь он хотел, чтобы у него было всего много, а когда достигал очередного рубежа, оказывалось, что этого все равно мало. Если бы завтра Билл Гейтс решил отравиться и оставил бы ему в наследство все свое состояние, то через месяц, проснувшись в замке, Наумыч бы все равно с тоской взвыл:

— Мало…

Справедливости ради надо отметить, что жизнь у Горюнина была по большей части полосатая. И нередко коммерческие подъемы сопровождались спадами. Он все время влезал в какие-то дела. Первый раз по-крупному погорел с «МММ», вложив туда деньги клиентов. Пришлось закладывать все имущество и расплачиваться с долгами, иначе расплатились бы с ним самой конвертируемой в мире валютой — свинцовой.

Второй раз он погорел, когда на Руси грянул дефолт и Рубль рухнул.

Почему Горюнин спелся с ворами и начал грабить людей? Потому чтто еще при большевиках, походя не один год под расстрельной девяносто третьей статьей, карающей за хищение социалистической собственности наказанием вплоть до смертной казни, современную юстицию с ее пятью годами условно за бандитизм и наемные убийства всерьез он не воспринимал. Он имел список антикварных вещей, которые хотелось бы иметь его близким клиентам, как правило, темным — личностям с темными связями. И, добывая эти вещи, не останавливался ни перед чем. Тем более возможности были — сотрудничество с Ревазом Большим за годы сбоя не давало.

Жил антиквар в кирпичном цековском доме у метро «Новые Черемушки». Дверь в квартиру вела серьезная — так просто не вышибить.

Я встал перед дверью, а Железняков, Женька и двое наших постоянных понятых встали на лестнице.

Ну и как входить внутрь? Под мышкой — папка с постановлением о производстве обыска. Но бумагой, даже с печатями, замок не откроешь.

Будем договариваться.

Я позвонил в дверь долгим звонков.

— Кто там? — наконец послышалось испуганно-недовольное.

— Николай Наумович, это Тихомиров из МУРа.

— Зачем?

Сейчас он пялится на меня в глазок и пытается определить, действительно ли это нежданный визитер — опер из МУРа майор Тихомиров, с которым приходилось несколько раз встречаться по антикварным делам.

— В магазин ваш вломились воры. Нужно поехать, составить опись похищенного.

— Как?! — Горюнин тут же начал проворачивать

замки, снимать цепочки. Дверь открылась.

— Приветствую, — я оттолкнул его, прижав к стене и слегка размазав по ней, и прошел в прихожую. — Розыгрыш. А вы и поверили.

— Что за чушь вы несете? — воскликнул антикварщик.

— Мы в гости. Всей компанией. Заходите, братаны, — обернувшись, крикнул я.

Опера и понятые набились в прихожую и коридор, сразу стало тесно. А я тем временем продемонстрировал хозяину салона «Московский антикварный мир» постановление о проведении обыска.

— Что? — переходя на базарный тон, каким орут молдавские торговки: «У меня весы правильные, а ты глаза разуй!» — Какой обыск? Выкатывайтесь отсюда! У меня рука еще не отсохла! Я жалобы писать умею!

— А чистосердечные признания писать не умеете? Можете потренироваться, — я толкнул его на диван в большой комнате — довольно грубо.

— Так. Я требую присутствия адвоката. И возможность позвонить прокурору, — заявил Горюнин.

— Да? — посмотрел я на него сверху вниз.

— Да. И немедленно. Тихомиров, вам это так не пройдет. Вы просто не знаете, на кого напали.

— Закрой хайло, барыга, и не мешай работать, — по-простому посоветовал я. И вместо того, чтобы закрыть хайло, он его открыл, да так с открытым и остался.

Ну да, вот такой я грубый и бесчувственный — временами. Так ведь положение обязывает. Зато быстро ставлю людей на место.

Мы начали методично переворачивать мебель, распахивать шкафы. Работали не церемонясь.

Тут зазвонил телефон. Он висел на стене в коридоре.

— Николя? — послышался воркующий женский голос.

— Да, дорогая, — глухо ответил я.

— Я уже еду. Готовь ванную.

— Приезжай, родная…

— Я с вещью. Как договаривались.

— Обязательно!

Тут Горюнин, расслышав, о чем разговор, заорал так, что уши завяли:

— Дай трубку!

— Могу дать трубкой, — я уже нажал на рычаг. — Я кому сказал сидеть и рот не разевать?

Обыск продолжился. Мы нашли массу всяких антикварных безделушек, но того, что искали, не было и в помине.

Прекрасная незнакомка заявилась в час ночи. Заворчал во дворе автомобильный двигатель, Я выглянул аккуратно из-за занавески и увидел припарковавшийся «Фиат». Оттуда выщда молодая, короткостриженая, полноватая, широкоплечая особа. У нее в руке был пакет. Видимо, нелегкий. Тащила она его, и он наподдавал ей по ноге.

— О, гости к нам, — сказал я.

И почувствовал, что Горюнин сейчас что-то выкинет… Он набрал в легкие воздуха, чтобы заорать благим матом и предупредить девушку. Я быстро пригнулся и нажал ему на шею, так что у него в глазах потемнело.

— Удавлю!

Единственный тон, который действует на таких субъектов. Он заткнулся. И вскоре в дверь позвонили.

— Уже бегу, — прошептал я, отпирая замки. На пороге стояла та самая деваха. Ей было лет двадцать-тридцать — точнее шиш определишь. Лицо круглое, миловидное и наивное. Короткая юбка открывала полные ноги в темных чулках.