Будут жить!
Шрифт:
Память обладает свойством иногда щадить нас, и, возможно, я помню далеко не все из того, что видела. События того раннего утра возникают перед мысленным взором почему-то в виде отдельных, не связанных друг с другом эпизодов, и крайне трудно сейчас восстанавливать их последовательность. Твердо могу сказать одно - выполняя приказ, мы продолжали идти к Червленой.
Помню: из фашистских танков и бронетранспортеров, подходивших вплотную к группам наших командиров и бойцов, слышались команды: "Поднять руки!", "Бросить оружие!", "Сдаваться в плен!", и если люди не выполняли эти команды,
Но, несмотря на полное превосходство и в численности, и в вооружении, враг не мог подавить волю бойцов дивизии к сопротивлению, всюду получал отпор. А многие командиры и красноармейцы жертвовали собой, чтобы выручить, спасти товарищей.
...Я видела, как в фашистский танк, приблизившийся к одной группе прорывавшихся воинов, полетела граната. Раздался взрыв. Из танка повалил дым. Наш солдат упал, сраженный пулеметной очередью. Кто это был? Может, один из героев боев на реке Аксай и под Абганеровом младший сержант Н. Г. Сараев?
Сейчас известно, что Сараев шел с группой командиров и бойцов, среди которых, между прочим, находился М. Н. Алексеев, тогда политрук минометной роты 106-го полка, а ныне известный писатель. Так вот, когда фашистский танк приблизился к группе и гитлеровский офицер, высунувшийся из башни, скомандовал: "Хенде хох!", Сараев молча рванулся вперед и метнул гранату. Он погиб, но товарищей спас. Может быть, именно подвиг младшего сержанта Сараева навсегда запечатлелся в моей памяти?
Отдавая приказ продолжать движение, пробиваться сквозь вражеское кольцо мелкими группами, полковник Колобутин беспредельно верил в людей, понимал, что другого выхода нет. И в седьмом часу утра множество групп сумели либо пробиться, либо просочиться сквозь заслон из вражеских танков и бронетранспортеров, пройдя сквозь стену из стали и огня.
Сообразив, что задержать и пленить всех уходящих не удастся, фашистские танкисты перестали курсировать по степи, выстроили машины за нашей спиной в линию и открыли огонь из пушек. Почти одновременно появилась вражеская авиация.
Вести огонь по уходившим и бомбить их гитлеровцам было легко: в ровной степи каждый человек как на ладони! Нам же оставалось только одно - делать перебежки, залегая при особенно близких разрывах. Так приблизились мы к приметному издалека, выжженному полю. Оно буквально кипело взрывами мин и снарядов. Люди, пересекавшие поле, часто падали и не вставали. Но иного пути к своим не существовало.
Группа полковника Колобутина при перебежках и лавировании отделилась от нашей, которую вели комиссар штаба дивизии батальонный комиссар Владимир Георгиевич Бахолдин и начальник штаба дивизии подполковник Дионисий Семенович Цалай.
Образованный, широко эрудированный человек, Бахолдин был умелым политработником, отличался большим мужеством. Я старалась держаться рядом с Владимиром Георгиевичем. На его загорелом, с крупными чертами лице даже в самые, казалось бы, критические минуты нельзя было заметить и тени колебания или сомнения.
Крепко сжат рот, прищурены глаза, в наклоне головы, во всей фигуре упорство, убежденность, что враг своего не добьется. Одно присутствие
Перед броском через горелое поле Бахолдин, лежа, оглянулся, немного отдышался и первым поднялся с земли, вскинув руку с пистолетом:
– Вперед! За мной!
Я бежала за батальонным комиссаром. Раза три падала, чтобы не угодить под осколки разрывавшихся вблизи снарядов. Очередной рванул совсем рядом. Меня осыпало землей и пылью. Выждав с десяток секунд, приподнялась, огляделась. Бахолдин лежал на расстоянии вытянутой руки. Пилотки на нем не было. По темным волосам обильно текла кровь.
Бросилась к комиссару, перевернула на спину, и перехватило дыхание: мертв...
Вскоре на моих глазах тяжело ранило молоденького лейтенанта: крупный осколок снаряда попал ему в грудь. Лейтенант не потерял сознание, хорошо понимал, что произошло. Пока я пыталась большим перевязочным пакетом закрыть рану, еле слышно просил:
– Не надо... Застрелите... Все зря, доктор... Застрелите...
Не хватало сил смотреть в печальные, медленно угасающие глаза. Твердя слова утешения, я отвела взгляд. А когда рискнула вновь посмотреть на лейтенанта, он уже ничего и никого не видел.
Оказывая помощь лейтенанту, я вынужденно задержалась, отстала от своих. Дальше двигалась с незнакомыми людьми. На ходу узнала - многие из 126-й стрелковой дивизии.
Из этой же дивизии оказалась и молодая женщина-врач, с которой мы прошли бок о бок метров четыреста. Ее ранило в обе ноги осколками при очередной перебежке. Я перевязала раны. Пробегавший мимо боец крикнул, что впереди лощина, нужно туда. Но как дотащить до нее коллегу?
Метров тридцать я проволокла ее на себе, но выбилась из сил. Тут мы заметили, что к горелому полю движутся вражеские танки.
– Бросайте меня, доктор!
– твердо сказала раненая.
– Вдвоем все равно не спастись, а так хоть вы... Не теряйте времени, уходите. Только оставьте пистолет. Оставьте мне пистолет!
Она испытывала боль, теряла кровь, но голос звучал твердо. Волевая женщина - я поняла это - предпочитала застрелиться, но не попасть в плен.
Мимо широко шагал капитан-связист огромного роста. Заметил нас, остановился:
– Ранены?
Я указала на коллегу:
– Она!
Капитан нагнулся, бережно поднял женщину, понес. Я пошла следом за ними, потрясенная тем презрением, какое выказывал гигант капитан к рвущимся вокруг снарядам.
Раненая обхватила капитана за шею, он на ходу что-то отрывисто говорил ей, подбадривал. И немного уже оставалось до спасительной лощинки, когда рядом с ними встал столб огня и дыма.
А я до лощинки добралась, отдышалась, сумела бегом достичь края выжженного поля, как и многие другие. Казалось, спасены! Но, стремясь покончить с нами, гитлеровцы снова вызвали авиацию. Нас принялись жестоко бомбить, обстреливали из крупнокалиберных пулеметов и самолетных пушек. А позади и на флангах опять показались вражеские танки, подтянутые, возможно, из Тингуты и Верхнецарицынской. И оставалось-то всего ничего: какие-нибудь километр-полтора...