Будущий год
Шрифт:
— Признаться, я много ждал от сегодняшнего вечера, — сказал я. — Много слышал об Алконостове, а его самого не слышал никогда.
— Его надо видеть, видеть, — повторила Жанна Венц знакомое заклинание.
— Вы-то видели его?
— Много лет подряд старалась не пропускать ни одного его выступления.
— Скажите, что значит это странное название? Почему «Сын Человеческий»?
— Так называет он все свои выступления с тех пор, как разрешили…
— И о чем же, примерно, идет речь на таких вечерах?
— О Туринской Плащанице.
— И что же, оспаривает он или подтверждает ее подлинность?
— Подтверждает, но особенным образом.
— Какие же тут могут быть наглядные пособия? Слайды?
— И слайды тоже, но прежде всего он сам, его внешность, его голос…
— Да, ведь он, кажется, что-то вроде чтеца-декламатора…
— Отчасти так, но дело не в этом. Я вижу, житие Богдана Алконостова неизвестно вам. Я расскажу вам вкратце, за неимением лучшего. Ведь я до известной степени заинтересованное лицо. Он учился в аспирантуре одного московского пединститута и начал в литературных салонах почитывать вслух стихи русских поэтов, прежде всего Максимилиана Волошина и Бориса Пастернака. Странное, на мой взгляд, сочетание, но Богдан имел успех, так как выбирал стихи, тогда не публиковавшиеся, например, «Гефсиманский сад». С неменьшим успехом читал он и «Северовосток» Волошина, тогда это было еще опасно… Естественно, мальчик приехал в Коктебель со своей программой, и одна пожилая дама узнала его…
— То есть, как узнала?
— Приняла его в сумерках за Волошина. Он уже тогда был полноват, отпустил окладистую бороду. И тогдашний экзальтированный Коктебель среагировал. Поистине невозможно было протолкаться в коктебельские салоны, где он читал. Его пригласили выступить в писательском Доме творчества, стали звать в пансионаты, а из Дома-музея Волошина он просто не вылезал. Думаю, что сам Макс не чувствовал там себя хозяином до такой степени.
— Любопытно…
— Произошло то, что происходит не так уж редко. Публика отождествила чтеца стихов с их автором, перенесла на него легенду о Волошине. Слава новоявленного двойника за один сезон докатилась до Москвы, до Питера. От приглашений отбою не было. Из аспирантуры его то ли отчислили, то ли он сам ушел. Но Богдан отнюдь не прогадал от этого. Он стал профессиональным двойником.
— А при чем тут Плащаница?
— Слушайте дальше. Однажды Богдан читал Волошина «Русь глухонемая». Помните:
И вот взываем мы: «Прииди!» А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!»При этих словах по аудитории пронесся шепоток. А Богдан тут же продекламировал:
Неужто тьмы крылатых легионов Отец не снарядил бы мне сюда? И волоска тогда на мне не тронув, Враги рассеялись бы без следа.Я никогда не понимала, причем здесь «тьмы» да еще «крылатых легионов». Известно ведь, кому имя легион. Как-то не вяжется это ни с Отцом, ни с Сыном Человеческим. А шепоток нарастал, и уже чуть ли не все как один выдохнули: Иисусе! Оказалось что Богдан похож не только и не столько на Волошина, сколько на самого Христа…
— Я слышал что-то в этом роде…
— Наверняка слышали. Тут-то все и началось.
Жанна уверенно вела меня под руку в сторону от моря. Тропинка суживалась, поднимаясь вверх. Я пропустил мою собеседницу вперед. «Летом здесь должно сильно
— Поклонники Богдана разделились на две партии. Более старые и консервативные составили партию максовцев. Они зациклились на сходстве Богдана с Волошиным и не хотели признавать ничего другого. Теперь я должна согласиться, что во многом они были правы. Это было самое безобидное… на худой конец. Иисусовцы же были, как правило, моложе и гораздо агрессивней. Макс Волошин попросту мало интересовал их. Зато наиболее ярые иисусовки готовы были публично мыть Богдану ноги и вытирать их своими волосами, только стрижка короткая мешала. Тут-то случилась я, соглашательница…
— Почему «соглашательница»?
— А я была эрудированная девочка, в первый раз приехала в Коктебель. Вот я и обратила внимание на то, что автопортрет Макса похож на лик с Туринской Плащаницы и на этот же лик похож Богдан Алконостов, так что налицо не двойное, а тройное сходство. Это убедило и максовцев, и иисусовцев, и, разумеется, самого Богдана. Тогда-то и появилась у него программа «Сын Человеческий», сперва негласно, потом гласно…
— Вот как!
— Да. Собственно, исцеления начались даже несколько раньше, как всегда, со слухов, сначала коктебельских, потом питерско-мос-ковских. У кого-то прошел нервный тик, у кого-то зарубцевалась язва желудка. После вечеров на хуторе близ Феодосии, разумеется. А потом и в Москве, и в Питере. Киев проявлял всегда больший иммунитет к таким поветриям. Наконец, весь Коктебель увидел, как на своих ногах гуляет по берегу дама, которую вчера привозили на вечер Богдана Алконостова в инвалидном кресле. Тогда-то я впервые услышала слово «чудо» от него самого.
— Вы с ним знакомы?
— Достаточно близко, но об этом потом, хорошо? Он мне сказал, что чудо — главное в творческой практике Христа (так и выразился). «Но ведь сатана требовал от Него именно чудес, а Он отказался их творить, в этом и заключались искушения», — робко попыталась возразить я. «Как это отказался? — парировал Богдан. — Он отказался превратить камни в хлебы, а Сам накормил пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек. Он отказался броситься с храма вниз, а Сам вознесся ввысь. Сама посуди, какое чудо больше. Он отказался выполнить требования сатаны просто потому, что эти требования были неуместны, а не потому, что не мог их выполнить».
— Как же ты тогда понимаешь чудо? — спросила я его.
— Очень просто. Чудо это то, о чем говорят, — ответил он.
Признаюсь, я была поражена.
— Значит, чудо — это просто сенсация? — спросила я.
— Если хочешь, сенсация. Или, вернее, не всякая сенсация — чудо, но всякое чудо — сенсация. Помнится, Андрей Белый говорил, что Христовы чудеса не феномены, а символы. По-моему, это схоластика. У Пастернака куда точнее: «Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог». Именно, нет Бога, кроме чуда, а чудо — сенсация, затянувшаяся навеки.
— Но ведь сенсация бывает ложной. То, о чем говорят, может не соответствовать действительности…
— Какая там действительность! То, о чем говорят, существует; то, о чем не говорят, не существует.
— Значит, прав был горьковский Лука: во что веришь, то и есть, — пыталась понять я.
— Это недалеко от истины, но неудачно сформулировано. Есть то, что убедительно, а убедительно то, о чем говорят, — настаивал он на своем.
Я напомнила ему о Великом инквизиторе, основывавшем свое царство на чуде, тайне и авторитете. Богдан только поморщился, услышав такую банальность: