Будет День
Шрифт:
— Всё-всё-всё, я тебя боюсь: садись в кресло. Отдыхай и слушай.
"О-ла-ла! — Татьяна чуть не засмеялась вслух. — А бизнесмен-то наш, похоже, втюрился в комсомолочку-красавицу! Жаннет? Как тебе нравится этот Кларк Гейбл? Не хочешь побыть в роли Скарлетт? Хи-хи, я подумаю об этом завтра!"
Всё ещё с выражением "крайнего возмущения" на лице и не выпуская из рук ноты, Жаннет уселась в глубокое кресло и, с видимым удовольствием сбросив туфли, подтянула под себя ноги. Получилось очень уютно и… весьма эротично.
— Ну, вещай, мучитель! — гнев сменился
— Да, на здоровье! — Виктор открыл портсигар — вот таким, если в висок, действительно можно убить — и "предложил даме папироску". — Каплю коньяка? — он чиркнул спичкой, давая прикурить, и вопросительно взглянул в голубые глаза.
— Но только каплю.
"Кажется, у нас снова мир. Или хотя бы перемирие…"
— Итак, revenons a nos moutons, — Федорчук "задумчиво" почесал кончик носа и снова сел за рояль. — Худо-бедно, пока всё идёт нормально, — сказал он для разгона. — С репертуаром определились. Вчерне отрепетировали…
Жаннет сидела в кресле, свернувшись калачиком. Подобрав под себя ноги и подперев подбородок ладошкой, ну просто: само внимание. Только блеск глаз выдавал готовность в любой момент "обострить ситуацию" до какой угодно — по потребности — степени.
— Будем выстраивать безукоризненную программу, чтобы "катать" минимум год, — Это возражений у Татьяны не вызывало. — Два отделения с эмоциями, как на качелях: взлёт — спад, плато, новый взлет… Начнём с "боевиков", потом лирика, потом снова под дых слушателю, а в конце что-нибудь слезогонное.
— Это всё конечно очень интересно и где-то даже правильно, — слегка растягивая гласные, ответила Таня, будто копируя кого-то, и даже дымком табачным приправила. — Однако как там у нас насчёт разницы в восприятии?
— Представь, что ты играешь для своих бабушек и дедушек, — предложил Виктор, в тайне радуясь, что разговор вошел в конструктивное русло. — Впрочем, наш репертуар вполне себе "стариковский". Олег, когда говорил про "листья желтые" и "вернисаж", знал, о чем говорит. Психолог все-таки.
— Ну, подбирал, допустим, не только Олег…
"Оба-на! — в смятении подумал Виктор. — И чем же он ее так?"
— Музыку записывал ты, переводы делали ты и Степа…
— А "Бесаме мучо"? — возразил Виктор, принципиально не принимавший несправедливость. — А Парижское танго?
— Ладно, — "кивнула" длинными ресницами Таня. — Дальше-то что?
"А ведь она сознательно или нет, копирует интонации Ицковича. К гадалке не ходи! Эк её…".
Тут, как нельзя кстати, Виктор вспомнил нетрезвые, но оттого не ставшие менее актуальными, откровения одного персонажа из прошлой жизни. Не самого выдающегося, но вполне себе крепкого профессионала — продюсера. Был у этого работника, с позволения сказать, шоу-бизнеса маленький пунктик, — после первой бутылки и до начала третьей, — он любил делиться "секретами" своего непростого и, — "Оч-ч-ень опасного. Слышишь, Витька, смертельно опасного! Не затрахают до смерти, так сопьёшься…" —
"Всё-таки пригодилось общение с творческой интеллигенцией!"
— Слушателя нужно убить и съесть, — сказал он, почти дословно, цитируя друга Пашу. — Потом закопать. Потом откопать, оживить, снова убить и съесть. Они нам нужны расслабленные и беспомощные. Помнишь, как у Анчарова? — он положил руки на клавиши:
"Я пришел и сел.
И без тени страха,
Как молния ясен
И быстр,
Я нацелился в зал
Токкатою Баха
И нажал
Басовый регистр.
"Даже так…" — до встречи в Брюсселе — ну не считать же знакомством мимолетный обмен взглядами в Гааге! — Татьяна о Викторе если и слышала, то исключительно в контексте "детских" воспоминаний Ицковича. Однако недаром говорится, скажи, кто твой друг… Так обычно и получается. Люди неспроста сближаются, и дружба — в отличие от любви — никогда на пустом месте не вырастает. А Виктор между тем продолжал, тихонько аккомпанируя себе на рояле:
О, только музыкой,
Не словами
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые,
Как смерть".
— Я видел: галёрка бежала к сцене, где я в токкатном бреду, и видел я, иностранный священник плакал в первом ряду… — тихо продолжила Таня. — Не боишься?
— Чего? — также вполголоса, как будто не расслышав, спросил Виктор, и повторил, — чего мне бояться, после того, что уже сделано? Если только совести. Да и ту я во втором классе, — лицо его осветилось грустной полуулыбкой — полугримасой, — на резиновое изделие со свистком поменял. Не поймут? Я когда играл тебе — на Вощинине проверял — пытался посмотреть на нас его глазами — со стороны. Уж на что он далёк от нас, и годами и опытом, и то — чуть не прослезился.
— Когда "Вечную любовь" пела? Да? У тебя, Витя, тогда глаза стали совсем чужие, — испуганные немного и удивлённые одновременно. Скажи, ему… этому мальчику, понравилось?
— Очень. Если ты не против, мы ещё раз повторим… Не вставай с кресла. Давай, так как есть…
Une vie d'amour
Que l'on s'Иtait jurИe
Et que le temps a dИsarticulИe
Jour aprХs jour
Blesse mes pensИes
Tant des mots d'amour
En nos coeurs ИtouffИs…
Федорчук, неожиданно для себя, начал подпевать. Под сурдинку, вторым голосом. Он продолжал играть, одновременно вплетая свой приглушенный баритон, в ткань песни, создаваемую голосом Татьяны, а та, удивившись поначалу — певцом-то, вернее, певицей у них была назначена она одна — приняла новые правила и подстраивалась под них. Два голоса звучали, не перебивая друг друга, следуя за путеводной нитью мелодии, превращая её в нечто большее, чем просто "произведение для фортепьяно и голоса"…