Будет День

Намор И. А.

"И что теперь?" — Олег пожал плечами и с минуту просто стоял над безмятежно спавшей женщиной, ни о чем, конкретно не думая, так как голова оказалась сейчас пуста.

Потом к нему пришла мысль, что оставлять человека так — не хорошо, и Олег принялся ее раздевать. Занятие оказалось несложным, и крайне увлекательным. Однако когда женщина оказалась полностью раздета, вместо известного сорта энтузиазма, овладевающего мужчинами при виде красивых, да еще и обнаженных женщин, находящихся в пределах физической досягаемости и чуть ли не в полной их власти, — просто руку протяни, и все — Ицкович снова впал в ступор, пытаясь

понять, что он забыл сделать. А забыл он укрыть Ольгу одеялом, что тут же и исправил. Не спать же ей голой, еще простудится, не дай бог.

Олег подошел к столу, где стояла початая бутылка коньяка, налил себе в рюмку, из которой, по-видимому, успела выпить еще до ужина, ныне мирно спящая в своей постели Ольга. Махнул по-русски — залпом. Закурил, еще раз взглянул на спящую женщину, и, пожав — в который уже раз плечами — вышел в коридор, не забыв аккуратно притворить за собой дверь.

"Зайти к Тане?" — неожиданно подумал он, что могло свидетельствовать об исключительной степени опьянения. На трезвые глаза, ему бы такое в третьем часу ночи и в голову не пришло. То есть прийти, конечно же, могло, но проходило бы, в этом случае, по графе сексуальных фантазий немолодого мужчины.

Олег подошел к Таниной двери и остановился, не зная, что делать дальше. То ли постучать, то ли уйти, то ли еще что, и в этот момент через массивную дубовую дверь до него донеслись звуки, легко поддающиеся вполне очевидной интерпретации.

"Hure! — зло выругался он и вдруг рассмеялся: — Зря мечете икру, сударь. Самому надо было… Впрочем, чего уж там. Кто не успел, тот опоздал, не так ли?"

Все еще посмеиваясь — то ли над собой, то ли еще над кем или чем — Олег спустился вниз, чтобы выпить, и к своему удивлению встретил там Виктора.

— Не спится? — спросил он, наливая себе чего-то, что просто первым под руку попалось.

— Да вот перегулял, — пожал плечами Виктор. — А ты?

— Есть такой анекдот, — вместо ответа сказал Олег. — Стоят трое мужиков. Мимо них проходит красивая женщина. Один другому: ты с ней спал? — Нет. А ты? — И я нет, а ты? — спрашивают они третьего. И я нет, отвечает. И тогда все трое: вот блядь!

— Это ты о ком? — удивился Виктор.

— Скорее, о чем, — усмехнулся в ответ Олег и выпил, оказалось — пастис.

"Не страшно…"

— А Ольга?

— Помнишь фильм "Клуб Коттон"? — спросил Олег, закуривая.

— Ну?

— Как Гир пьяную девушку спать укладывал, помнишь?

— Ну, так… не очень, — признался Виктор. — А что?

— А то, — усмехнулся Олег, — что та с Гиром хоть говорила…

* * *

Пробуждение было долгим и… нет, не мучительным, конечно же, но каким-то тягостным, что ли… Если бы еще знать, что она при этом имела в виду, но вот со знанием и пониманием — дела обстояли пока более чем скверно.

"HИ lЮ, fifille, t'en tiens dИjЮ une bonne; t'as eu dИjЮ ton fade, — подумала она, но мысль получилась не радостная, а скорее тоскливая. — А пить надо меньше или вовсе не пить… Ох!"

Но похмелье на то и похмелье, чтобы страдать.

"Avoir mal aux cheveux… Очень верное заме…" — она вдруг споткнулась на этом ничего не значащем, в общем-то, слове, потому что кое-что вспомнила, и воспоминание это едва не отправило ее в нокаут.

"Царица небесная!" — она подняла край одеяла и заглянула туда, в теплый полумрак "маленького

ночного мира".

Ну, что сказать? Все так и было, как подсказывали чувства. Да и без этого, сейчас Таня увидела, где на самом деле находится ее одежда, включая шелковые панталоны и бюстгальтер. Все это было очень живописно разбросано по комнате, но вот предметов мужского гардероба уже не наблюдалось. Они — эти предметы — исчезли вместе с мужчиной, вызывавшим теперь, что называется, на утро, весьма противоречивые чувства. С одной стороны ей было удивительно хорошо. То есть, голова болела, и мутило, что не странно, но в тоже время и хорошо было, в том самом, первозданном смысле слова. Впрочем, ничего удивительного! Хороший секс еще никому вреда не принес. А секс по смутным воспоминаниям, и в самом деле, был хорош. Вот только… Увы, но… Разумеется Степан симпатичный мужчина, и все такое, но она его в любовники как-то не планировала. Экспромт, так сказать, случился. И что с этим теперь делать? И как быть с Олегом?

"Ох!" — вот мысль об Олеге и была той ложкой дегтя, что портила сейчас огромную бочку меда, в которой Татьяна искупалась прошедшей ночью.

Но с другой стороны, она ему что, жена или официальная любовница? Нет. А значит…

"И суда нет! Мадам, после того, что случилось этой ночью…"

— Господи, а что случилось-то? — спросила она вслух, отбрасывая одеяло и вставая с кровати. — Я… — но тут она увидела собственное отражение в зеркале и остановилась, любуясь своей фигурой.

А потом она подняла взгляд и увидела глаза своего отражения.

"Вы бы очки солнечные, барышня, надели что ли, а то… мда… "шлюха малолетняя"… а не советская разведчица".

"Впрочем, — решила она через минуту, вволю налюбовавшись самой собой "красивой". — Одно другому, кажется, никогда не мешало. Нам просто об этом все время забывали рассказать".

Глава 5. Репетиция

Пронзительно пахло зеленью. В наэлектризованном воздухе накапливалось некое опасное напряжение, заставляя трепетать непривычное к этому сердце. Баст стоял у двери, ведущей с террасы в обеденный зал отеля "Дреезен", и любовался Петерсбергом и начинавшими темнеть пологими горами за Рейном. Было около шести вечера. Небо обложили тяжелые грозовые тучи, и, судя по первым, далеким еще молниям, освещавшим сливового цвета туши облаков, гроза должна накатить с минуты на минуту.

"Гроза…" — вряд ли найдется немец, которого не впечатлил бы вид, открывшийся перед Бастом: тревожный и поэтичный, как музыка немецких романтиков. Впрочем, возможно, он преувеличивал, и таких впечатлительных немцев совсем немного. Пусть так, пусть преувеличение — чисто поэтическое, разумеется, а значит, простительное, но сам Баст был именно таким немцем, и в его ушах звучала сейчас… К сожалению, о том, чья музыка звучала в его ушах, он не мог рассказать никому. И даже про себя — вероятно, из въевшейся в плоть и кровь осторожности — называл композитора на итальянский манер Бартольди, но никак не Мендельсон. Неважно, не в этом суть. Так или иначе, но над долиной Рейна разыгрывалась драма грозы, и Баст заворожено следил за ее перипетиями, разворачивающимися под аккомпанемент "большого симфонического оркестра", — только для него, Баста фон Шаунбурга, — исполняющего третью, "Шотландскую", симфонию c-moll.