Будь со мной честен
Шрифт:
Увидев, что мне это ни о чем не говорит, она добавила:
– Эти слова произносит герой Джимми Кэгни, которого полицейские загнали на цистерну с бензином за секунду до взрыва. Фрэнк два года носился с «Белым калением». Я очень обрадовалась, когда он переключился на «Бродвейскую мелодию сороковых». С Фредом Астером и Элинор Пауэлл. Потом он увлекся картиной «Мой слуга Годфри» с Уильямом Пауэллом, которого считает братом Элинор Пауэлл. После этого он начал говорить с акцентом Парк-авеню.
– Дети из частной школы, где я преподавала,
– Хочешь сказать, что мне повезло? Куда запропастился Фрэнк? Пойду посмотрю.
Она ушла, оставив меня наедине с собственными размышлениями. Я обрадовалась передышке. К тому времени рояль исчерпал запасы регтаймов и перешел к «Голубой рапсодии». Я села на банкетку, завороженно следя за невидимыми пальцами, бегающими по клавиатуре, и не заметила, как ко мне подкрался Фрэнк, благоухающий мылом и тоником для волос. В последний раз я сталкивалась с похожей комбинацией ароматов в детстве, навещая своего дедушку.
Лицо мальчика сияло чистотой, он переоделся в домашний жакет свободного покроя и фланелевые пижамные штаны с ракетами и даже не забыл повязать галстук.
– Мой учитель музыки в отпуске, – сказал он, адресуясь к моему левому локтю.
– Понятно, – сказала я. – Интересно было играть во дворе, Фрэнк?
– Я люблю играть один. Ты заметила, что рояль тоже играет сам? В этом нет ничего плохого.
– Наверное, инструмент, который может играть без участия человека, стоит дороже, – предположила я и добавила: – Садись.
Фрэнк сел так близко ко мне, что между нами не поместилась бы и зубная нить. Я отодвинулась, чтобы освободить ему больше места, однако он подвинулся вслед за мной.
– Красивая музыка, – прервав неловкую паузу, сказала я.
– Одна из моих любимых композиций.
– А ты играешь на фортепиано?
– Да. Конечно, не так хорошо, как он.
– Кто, твой учитель?
– Нет, Гершвин. Эта компьютерная программа основана на записях, сделанных с помощью фортепианного валика. Гершвин сделал десятки таких записей, хотя по-настоящему записывался очень мало.
– Откуда ты знаешь?
– Я много чего знаю. Разумеется, я имею в виду Джорджа Гершвина, не Айру. Айра – его старший брат, родившийся в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Джордж родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом. Айра – поэт-песенник, это означает, что он писал слова. А Джордж сочинял музыку. Друзья считали Джорджа ипохондриком, пока он не скончался от опухоли мозга – здесь, в Лос-Анджелесе, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Это произошло в здании бывшей больницы Седарс-Синай, им сейчас владеют сайентологи, которые считают себя более развитыми гуманоидами с другой планеты, чье призвание – спасти человечество от самого себя. Айра прожил до тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. А ты знакома с Фредом Астером?
– Я из Омахи.
У Фрэнка перехватило дыхание.
– Фред тоже из Омахи.
– Знаю,
– Когда я был младше, я думал, что Фред из Англии, а потом мне мама объяснила, что киноактеров специально учат так говорить. Фред написал в мемуарах, что последними словами Джорджа Гершвина было его имя, Фред Астер. Как у Чарльза Фостера Кейна в «Гражданине Кейне» «розовый бутон». Я очень люблю кино. В отличие от математики.
У Фрэнка была необычная манера говорить: он точно читал с телесуфлера. Он взял меня под руку и одарил сияющей, доверчивой детской улыбкой, способной растопить сердце даже самого заядлого циника в рекламе «Хэлмарк», заставив поверить, что поздравительная открытка может спасти мир, возрождая семейные ценности.
Фрэнк уткнулся лицом в мое плечо, и мы посидели еще немного, держась за руки, прежде чем я заговорила вновь.
– Виртуозная игра, – сказала я, когда призрачные пальцы прошлись по всей клавиатуре в чечетке, достойной Фреда Астера.
После этого мне пришла в голову идея отобрать у Гершвина хотя бы малую часть лавров. Я высвободила руку и вознесла пальцы над клавиатурой.
– Нет! – закричала из коридора М. М. Бэннинг.
Я чудом успела отдернуть руки, прежде чем Фрэнк обрушил на них лакированную крышку рояля. Женщина схватила мальчика и повалила на диван, прижав его руки к бокам.
– Вот ты и попался, проказник, – сказала она.
– Она хотела дотронуться до моего рояля, – пожаловался Фрэнк. – Мы практически не знакомы.
– Она пока не знает правил, сынок.
– Мы ведь с тобой уже познакомились, Фрэнк, разве нет? – оторопело произнесла я, начиная потихоньку приходить в себя. – Я из Омахи, как Фред. Ты знаешь, что меня зовут Элис. Я еще не сказала тебе свое полное имя. Элис Уитли.
Я протянула ему дрожащую руку, еще раз порадовавшись, что мои пальцы остались целы.
– Надеюсь, ты посвятишь меня в свои правила?
Фрэнк отвернулся и спрятал лицо на материнской груди.
– Кто это, мама?
– Ее зовут Пенни.
– Меня зовут Элис, – возразила я.
– А когда она уйдет?
– Как только твоя мама напишет книгу, я сразу же уеду, – пообещала я. – Честное слово.
– А сколько нужно времени, чтобы написать книгу? – спросил он у матери.
Я как раз тоже об этом задумалась.
– Прочесть книгу – совсем недолго, – добавил мальчик.
М. М. Бэннинг впервые за все время поймала мой взгляд.
– Если хочешь принести нам хоть какую-то пользу, – сказала она, – запомни две вещи. Правило первое: не прикасаться к вещам Фрэнка. Правило второе: не прикасаться к Фрэнку.
– Не прикасаться к Фрэнку? Да он сам минуту назад держал меня за руку.
– Он может взять тебя за руку, а ты его – нет, – пояснила она.
– А как вы переходите дорогу? – спросила я, испытывая жуткую неловкость, точно рассказываю бородатый анекдот о панке с цыпленком на щеке.