Будь моей
Шрифт:
Он задохнулся, упал на колени и зарыдал — ужасно, безутешно, уткнувшись лицом в ладони. Дождь прекратился, и внезапно наступила мертвая, ошеломляющая, сводящая с ума тишина. Я закрыла уши руками, чтобы не слышать ее.
Чад в аэропорту. Я увидела его со спины, наблюдающим за движением багажного транспортера.
Когда он был маленький, я моментально находила его в комнате, полной детей, в бассейне, в парке, где угодно.
Не важно, как он был одет, как причесан. Я бросала короткий взгляд и тут же видела его.
Для меня он никогда
Но этот молодой человек, с немного склоненной головой стоящий возле транспортера, следя, как медленно ползет лента, мог быть кем угодно. Сначала мой взгляд ошибочно задержался на смеющемся парне с набором клюшек для гольфа, затем на более взрослом мужчине, телосложением немного напоминающем Чада, затем на мальчике лет десяти-одиннадцати, и только потом я увидела своего сына. Мне пришлось схватить Джона за руку, чтобы устоять на месте, — в долю секунды меня охватил приступ страха, как будто прямо в вену ввели специальную сыворотку.
Знает или нет?
Откуда ему знать?
Может, Гарретт рассказал?
По телефону? По электронной почте? («Мне угрожал любовник твоей матери».)
Или еще кто-нибудь, кто мог рассказать — от злости, сочувствия или ради корысти?
Сью? Бет? Брем?
Или просто он оставался настолько близким мне, был частью меня самой — мой мальчик, что узнал сам, просто узнал?
В эту минуту Чад, словно почувствовав за спиной наше присутствие, обернулся и, улыбаясь, шагнул к нам. Меня накрыла новая волна — беспричинного счастья. Нет, ничего он не знает. Гарретт хороший мальчик и верный друг — он унес бы такую тайну в могилу. И нет на свете человека, который мечтал бы так нас унизить. А просто знатьнельзя, если между нами расстояние длиной в континент. Чад не знает.Я позволила ему обнять себя, уткнулась в его джинсовую куртку, которая вся пропахла бензином и аэропортом. За нами, руки в карманах, стоял Джон. Обернувшись, я увидела у него в глазах блестящие крупные слезы.
На обед я приготовила спагетти, чесночный хлеб и салат. Чад оказался голодным как волк. Он ел так много, что я не стала брать себе добавку, опасаясь, что ему не хватит, хотя сама ужасно проголодалась, словно неделю постилась или пробежала 10-километровую дистанцию.
Мы с Джоном наперебой засыпали его обычными вопросами об учебе. Оценки (отличные). Жизнь в общежитии. Еда в кафетерии. Друзья.
Разговор вскоре иссяк — долгий перелет и радикальная смена часового пояса делали Чада малообщительным.
А мы еще не отошли от событий двух последних дней, проведенных в нервных разговорах, во время которых мы пытались уверить друг друга, что наш брак вполне надежен и совместной жизни ничто не угрожает. Две бессонные ночи. Два бесконечных дня взаимных упреков, прощений и горьких сожалений. Было все: рыдания, крики, ошеломленное молчание. Был момент, когда Джон подступил ко мне, потрясая кулаками.
— Как ты могла? — орал он. — Как ты могла подумать, что я хочу,
Но это был последний раз, когда он так ругался. Меня удивило, как быстро его гнев сменился горечью и грустью, а потом мы стояли на коленях, обнимая друг друга и захлебываясь в слезах.
Он гладил меня по голове и повторял:
— Это моя вина. Моя вина. Это я виноват.
— При чем тут ты? — всхлипывая, говорила я. — Как это может быть твоя вина,это яво всем виновата.
— Нет, — произнес Джон так убежденно, что я не стала с ним спорить. — Это я виноват.
В ту, первую, ночь мы пытались нащупать путь друг к другу — любовники, которые тонут в мелком озерке, — рыдали и говорили, говорили и рыдали. Целовались, ощущая у себя на губах слезы другого. Мы вместе пошли в ванную и умывались, повернувшись друг к другу. Джон поднял лицо над раковиной — с ресниц стекала вода, — взглянул на меня и сказал:
— Шерри, как я мог не догадаться?
Я положила руку ему на лоб, словно собиралась проверить температуру — или перекрестить:
— Ты даже не подозревал? Никогда?
— Нет, — ответил он пораженно, даже с каким-то благоговейным страхом. — Мне это даже в голову не приходило, Шерри. — И такая опустошающая боль прозвучала в этих словах, что мне пришлось отвести взгляд. Я уставилась на его грудь, на область сердца, и тихо проговорила:
— Скажи, ты… — Мой голос прервался. — Простил меня?
Что, если он ответит: «Нет»?
— Конечно, простил. Ты — вся моя жизнь, Шерри. Как я могу тебя не простить?
Он выпрямился и зарылся лицом в полотенце, и несколько минут стоял, облокотившись о стену. Я безмолвно наблюдала за ним, ничего не замечая вокруг себя. Когда он оторвался от полотенца и обернулся ко мне, я удивилась. Он улыбался — печально и отстраненно, но все-таки улыбался.
— Выходит, я тебя не знал? — Он неловко потряс головой, все еще улыбаясь. — Все эти недели — нет, годы!— я жил в каком-то воображаемом мире. А ты в реальном.
Я не улыбалась.
Подошла к нему.
Он взял в руки мое лицо. Притянул к себе и долго смотрел, словно пытался в каждой мелкой морщинке прочитать ответ на свой вопрос.
— Теперь все кончилось, правда? Совсем?
— О Господи, Джон, конечно. Все кончилось.
Он поцеловал меня в лоб и со вздохом произнес:
— Я хочу, чтобы все было как раньше. Как было всегда. — Он обнял меня покрепче.
Два дня мы провели, не размыкая объятий.
В нашей спальне, держась за руки, касаясь друг друга коленями и плечами. Ночью мы легли в постель, но не спали, не занимались любовью, даже одеялом не накрылись. Просто смотрели друг на друга. Часами. В какой-то миг я поймала на лице Джона страдальческую гримасу. Он перехватил мой взгляд и попытался улыбнуться. Начал меня целовать — в губы, глаза, уши. Мы плакали, плач переходил в смех, а потом опять в плач. Не подходили к телефону, не выходили из дома.