Будь мне ножом
Шрифт:
Я. В.
Ну, наконец-то.
Я уж было отчаялся.
Жаль только, что мы больше месяца потратили впустую, но ты права, не только «потратили», и мы ни от чего не откажемся и ни о чём не пожалеем, но сейчас (с опозданием, конечно) я содрогаюсь от своего эгоцентризма. Я даже не подумал, от чего ты должна отказаться, чтобы сблизиться со мной и довериться мне на моих условиях; я так «воспылал» к тебе, что был уверен, что всё смогу расплавить: логику, жизненные обстоятельства, даже нашу общую индивидуальность… Это просто чудо, Мирьям, только сейчас до меня дошло, какое это чудо, что ты, наконец, решилась (волевое решение, с губами и подбородком!) выбросить в самую глубокую
Незнакомые тебе руки… Дрожащие сейчас от груза ответственности…
Как мне отблагодарить этого таинственного друга, который несколькими словами обратил ко мне твоё сердце. Но что именно он сказал тебе обо мне, и кто он? «Человек, лишённый век», и больше никаких объяснений. Ничего, всё нормально. Я привыкаю к твоей туманной речи — ты, очевидно, уверена, что я понимаю её, или же тебе всё равно, и ты позволяешь себе «свободу болтовни». Тогда я знаю, что твоя душа расслабилась в моих руках, и ты говоришь сама с собой, будто грезишь, в полусне…
Всё-таки не забудь поблагодарить от моего имени того парня. Хоть меня и смущает, что у тебя есть такой близкий «друг», и ты говоришь с ним так подробно и откровенно. Я стараюсь не спрашивать, для чего я тебе нужен, когда у тебя есть человек, способный разговорить тебя в любом настроении, и который с тобой всегда, когда ты падаешь в свою «яму Иосифа» [3] , всеми забытую…
Думаешь, ты когда-нибудь захочешь (или сможешь?) и мне рассказать, каково там?
И кто бросает тебя туда с такой лёгкостью (вновь и вновь). И кто не приходит вытащить тебя оттуда.
3
Имеются в виду злоключения библейского Иосифа, брошенного братьями в яму.
И что происходит с тобой в те проклятые дни (проклятые, ты не оговорилась?), когда ты сама — «яма», которую даже Иосиф покинул.
Странно, правда? Я ведь не знаю, что именно ты имела в виду, и я полагаю, что мы с тобой называем «Иосифом» и «ямой» совершенно разные вещи — и, тем не менее, иногда я произношу вслух твою фразу или просто несколько слов и чувствую, как душа моя рвётся надвое.
Пиши, рассказывай. Не теряй ни дня.
Яир.
Вчера отправил одно письмо (ты уже получила?), но сегодня его тема странным образом продолжилась в реальности: кто-то позвонил и назначил мне деловую встречу. Он не захотел прийти ко мне на работу и настаивал, чтобы мы встретились именно на площади перед «Машбиром» (я сталкиваюсь со многими подобными психами, но иногда именно у них есть интересные материалы). Я спросил, как я его узнаю, и он сказал, что придет в чёрных вельветовых брюках, клетчатой рубашке и даже добавил — в замшевых туфлях… Я стоял там, на солнцепёке, почти час и не видел никого, подходящего по описанию. И когда, разозлившись, я собрался уходить, то увидел, что на краю площади возле телефонных будок стоит карлик. Самый маленький карлик, каких я когда-либо видел. Весь скрюченный, с искривлённым телом и ужасным лицом. Он опирался на два крохотных костыля и был одет в точности, как обещал (и я не смог к нему подойти).
Потом я подумал: у меня в кармане было твоё письмо с той фразой, которая при первом прочтении показалась мне абстрактной и не вполне понятной, — о горе, которое невозможно ни с кем разделить, которого хватает ровно на одного.
…Да, конечно, дорогая моя, хорошая, всем сердцем, а ты как думала…
Нам вдруг стало легче, правда? Я словно почувствовал, как ты начала дышать по другую сторону листа… И плечи немного расслабились.
Эти свет, цветение и ароматы, которые мощным водопадом хлынули на твои листы, (до сих пор ты писала чёрно-белые письма), и то, что там наконец-то было двое, два листа (ты права: с двумя крыльями можно взлететь). Как чудесно, что ты решила привести меня в свой дом не по главной
Хорошо, что я быстро читаю. Я и так едва поспевал за тобой, когда ты карабкалась, держась за камни. Куда ты бежишь? Не думал, что твоё крупное нежное тело способно так двигаться; похоже, что это письмо писала львица, сильная и непредсказуемая… От твоих слов исходит острый живой запах — запах пота, земли и пыльцы, ты прекрасна в своём ликовании, лёжа среди макового поля или бросая в меня горсть овсяной шелухи (Я тут же бросаю обратно! У вас тоже в это играли — в «сколько у тебя будет детей»?)
Бело-жёлтая пупавка запуталась у тебя в волосах, и что-то во мне сжалось от жалкой моей безрукости, — я не мог вытащить её из твоих волос, как не мог подсадить тебя, когда ты взбиралась на террасы, и вообще — неоцарапанный, неужаленный, не слизывавший твоего пота, я только написал это и уже затосковал.
Хорошо, что ты остановилась в посёлке поболтать с вереницей детсадовцев, и я смог перевести дух. Я обратил внимание, что ты не сообщила мне, был ли среди этих карапузов твой (по описанию можно подумать, что все они твои), и вообще в двух последних письмах ты, мне кажется, играешь со мной в загадки, открытая и тайная, загадочно улыбающаяся, прекрасная, я с тобой. Едва живой, поспеваю я за тобою по твоим тайным проходам между домами и заборами до самых ворот твоего дома, синих, в пятнах ржавчины. Откуда ржавчина, может кто-то у вас не справляется с хозяйством? Молчу, молчу… Но разве можно об этом думать, когда ты поворачиваешься ко мне в завихрении воображаемого платья, и в этом вращении ты на какое-то мгновение, не знаю, почувствовала ли ты, снова представилась мне во всех твоих возрастах, и твои карие глаза сверкнули, как два слова, которые ты мне прошептала, и как (не удержусь от сравнения) две косточки в раскрытой мушмуле — «хочешь войти»?
Да, конечно, дорогая моя, хорошая, всем сердцем, а ты как думала.
(Утро)
Ночью во сне мне пришло в голову — возможно я знаю, кто этот таинственный друг, дневники которого ты читаешь каждые несколько дней, чтобы узнать, что происходило с ним в этот день десятки лет назад? О котором уже во втором письме ты писала, что он — твоя утренняя молитва!
Не сердись, что я попытался узнать, в какую из твоих личных бесед я вмешался! Я просто поиграл немного в сыщика и, вскочив ночью с кровати, полистал немного, следя за датами, и вот, точно в тот день, когда ты вдруг ко мне вернулась, (четвёртого мая!), в дневнике за 1915 год я нашёл, что он писал:
«Раздумываю над отношением людей ко мне. Как бы мал я ни был, нет никого, кто понимал бы меня полностью. Иметь человека, который меня понимал бы, жену, например, — это значило бы иметь опору во всем, иметь бога». [4]
Даже если моя догадка совершенно ошибочна, даже если я вступил в слишком интимную область, я хочу дать тебе кое-то взамен, из того же дня, от того же человека:
«…Порой мне казалось, что она понимает меня, сама о том не ведая, — например, когда она ожидала меня, невыносимо тосковавшего по ней, на станции подземки; стремясь как можно скорее увидеть ее и думая, что она ждет меня наверху, я чуть не пробежал мимо нее, но она молча схватила меня за руку».
4
Здесь и далее отрывки из дневников Франца Кафки — в переводе Е. Кацевой.