Бубенчик
Шрифт:
– А соломенной вдовой не согласна стать? Вот оклемаюсь, денег наскребу, найму тебе батрака, а сам… Бог не выдаст, свинья не съест, как говаривал Вилимас.
– Ну и скатертью дорожка! Батрака и без тебя найду. А Вилимаса, если хочешь знать, я снова видела! Настал и мой черед тебе свои пироги выложить. Коли овдовела бы я, годик как-нибудь перебилась – и за Вилимаса! От детей моих он, слава богу, не шарахается,
– Вот и ладненько! – воскликнул Улис. – Теперь я чист, как перед богом: ни денег, ни жены, ни грехов за душой… А бубенчик этот ты все же отдай – людям покажу. Пусть промеж себя
Но ничуть не приветливей встретили его признание люди, когда после рождества, оправившись от болезни, показал он им свой колокольчик.
– Да не морочь ты нам голову! – говорил один. – Подурачил – и хватит. Мы тут постимся, колени протираем, а он нам – извольте радоваться: «Зря стараетесь…»
– Нашли кого слушать! – кипятился другой. – Он потому и сбивает нас с толку, что наши молитвы сатане не по нутру.
А третий и вовсе распалился:
– Постойте! Выходит, раз черта нет, значит, и греха нечего бояться! Давайте подвесим ему этот бубенец к одному месту, руки свяжем, и пусть катится!
– Ну и оставайтесь на здоровье, – сказал Улис. – Даст бог, больше не свидимся. Если круглее дураков не встречу, силком меня сюда не затянешь!
Люди переглянулись. Как понимать такие слова? Никак дураками их обозвал? Неплохо бы проучить мерзавца. Жаль только, убрался, не догнать. А до завтра, пожалуй, и злость пройдет.
Но кое-кто, видимо, затаил ее. Целых несколько дней прошло, покуда надумал, как Улису отомстить.
Вновь наступила пятница. Улисы уже спозаранку были на ногах. Каролина задумала на базар ехать, надо коня напоить. Смотрит ее мамаша – батюшки-светы, вода-то в колодце краснее вина! Отхлебнула глоток – вроде вода как вода…
Улис, словно отработавший по найму батрак, в котором хозяева больше не нуждаются, уж и котомку в дорогу уложил, и сапоги салом смазал, но Григене каждое утро приставляла его к недоделанной мужской работе: то ячмень обмолоти, то лен трепать закончи, то стойло в хлеву подправь, тогда и отправляйся собакам хвосты крутить.
Вот и в это утро она с воплем ворвалась в избу:
– Беги глянь, что там с колодцем стряслось! Вода в кровь превратилась!
Подошел Улис и видит – какой-то негодяй насыпал краски в воду. Вон и на срубе она видна, и на снегу порошок расплылся… Но Григене словно с цепи сорвалась.
– Поеду, – кричит она дочери, – с тобой до Бяржлаукиса, с настоятелем посоветуюсь. Может, это знак какой, бич божий… Побудь до обеда дома, – приказала она зятю, – а там убирайся да всех чертей уноси.
– Зачем же самому нести, к чему?! Вот я их запрягу и поеду! – не в силах сдержать досаду, огрызнулся Улис. – За рога уцеплюсь и поскачу верхом! Давно бы уехал – детей жалко. Ведь такими же глупыми, как вы обе, вырастут!
Но женщины уже не слышали его. Плюхнувшись в сани, они укатили кто куда – одна на базар, а другая трезвонить на весь мир о чуде у них во дворе…
Улису было жаль не только детей, но и жену, которая все больше становилась похожа на мать, а старуха – на ведьму. Потеряла та помело, летать ей не на чем, вот и стучится в божий храм, обвиняя всех и вся.
Уйдет Улис, и снова им придется таскать в гору воду по скользкой тропинке… Так и быть, вычистит он этот загаженный колодец,
…Тем временем в сторону Холмогоров по заснеженной дороге шел довольно странный путник – в руках палка, за плечами мешок, и к тому же вел он на цепи какого-то непонятного зверя. Существо это, видать, всю дорогу артачилось, натягивало цепь, и человеку приходилось то и дело останавливаться, уговаривать и даже угощать своего попутчика какими-то лакомствами. Тогда эта косматая тварь – не то пес, не то телок – становилась на задние лапы и покорно плелась следом, словно дитя, одетое в тулупчик мехом наружу.
Лошадь Каролины еще издали стала испуганно шарахаться, Григене принялась часто креститься, а дочка, хлестнув гнедого кнутом, пустила его вскачь. Проносясь мимо, женщины успели заметить, что мохнатое существо – это медвежонок, а поводырь его – какой-то цыган в тулупе, изодранном своенравным зверем.
Медвежонок все же переупрямил человека, и тому пришлось выволочь зверя из сугроба, взять в охапку да так на руках и тащить дальше.
Женщины не узнали в незнакомце Вилимаса, приняв его за цыгана. Тому тоже и в голову не пришло, что мимо пронеслись Каролина и ее мать. Весь долгий путь до деревни он представлял себе, чем будут заняты Улис и Каролина, когда он скинет перед ними свой заячий треух и скажет «добрый день» или «вечер добрый».
Уже издали Вилимас почуял знакомый запах торфа, закаркали на деревьях чем-то милые его сердцу здешние вороны, а в голове, словно сотни медвежат, весело теснились-толкались разные мысли, вопросы, набегали воспоминания, которыми он поделится с Улисами за столом.
Вот и заснеженные гребни холмов, от которых пошло название деревни… «Совсем как те Каролинины подушки, – подумалось ему. – Ну и острые же у тебя когти, косолапый! Перестань дурить… А вот и колея. Только бы застать Улиса дома!»
Но что это?! Сверху, откуда виднелись лишь крыши Улисовой усадьбы, вроде, кровавый ручей струится!
Вспомнил Вилимас одно сражение, когда вот так же текла кровь повстанцев пополам с водой. Им с Улисом тогда посчастливилось уцелеть, и они поклялись друг другу никогда не разлучаться. В горе и в радости всем делиться пополам. Как знать, не насупится ли сейчас Улис, услышав, что друг его просит приютить здесь хотя бы до весны, покуда он обогреется, соберется с силами? Розовая струйка привела Вилимаса прямо к колодцу, из которого Улис, судя по мутной воде, уже почти все вычерпал, да и сам он потемнел с лица – то ли утомился сильно, то ли годы взяли свое.
– Бог в помощь! – крикнул Вилимас.
Вздрогнув, Улис глянул на гостя, потом на медвежонка, который испуганно полез прятаться между ног хозяина, и лишь когда из-под пшеничных усов сверкнули крупные, словно бобы, зубы Вилимаса, раскрыл объятия.
– Вилимас, да ты ли это! А где же твой дилижанс? Тросточка где? С какими снегами-дождями тебя сюда занесло? Уж не в Сибири ли подцепил этого зверюгу?
Друзья крепко обнялись, а потом пошли в дом. К великим воплям и радости ребятишек, привязали косматого зверька к кровати, а сами уселись в углу за стол и стали не спеша потягивать хозяйкины настойки.